Перспективы гражданского общества в сегодняшней России

Единый день выборов 8 сентября 2013 г. войдет в историю нашей страны не привычными фальсификациями и даже не приятно неожиданным успехом Алексея Навального в Москве и Евгения Ройзмана в Екатеринбурге. Этот день запомнится в первую очередь необычайной активностью множества людей — наблюдателей, партийных и беспартийных добровольцев во многих областях и городах России. 

Кое-где власть буквально пасовала перед лицом контролирующих ее людей и на ходу меняла сценарии подсчета результатов голосования. Из регионов на Старую площадь Москвы обрушился вал телефонных звонков от недоумевающего и испуганного местного начальства, и в окнах Боярского двора, ставшего в свое время зданием ЦК КПСС, а ныне, по продолжательству, президентской администрацией, чуть ли не до утра горел свет.

Восьмое сентября стало днем триумфа массовой политической самоорганизации граждан, происходившей с зимы 2011-2012 гг. Сначала стихийные демонстрации, потом союзы избирателей, выдвижение членов ТИК и УИК, волонтерская работа тысяч молодых и не очень молодых людей в избирательных штабах популярных оппозиционных кандидатов по всей России. Мало где эта работа обернулась победой, но повсюду — удивительным единодушием до того не знакомых друг с другом людей и соединением сил на будущее. Более, чем все митинги и демонстрации прошедших двух лет, 8 сентября продемонстрировало две истины: во-первых, новый политический слой сложился и, во-вторых, люди, к нему принадлежащие, знают, что надо делать, чтобы вернуть власть над страной под контроль общества.

Появление в русской политике этого нового политического слоя — факт весьма заметный, медийно и исследовательски привлекательный, но политическая активность принадлежащих к нему людей есть лишь продолжение их многосторонней общественной деятельности. Многие из них уже несколько лет принимают деятельное участие в разнообразной неполитической волонтерской деятельности от борьбы с природными катастрофами — лесные пожары 2010 г., наводнение в Крымске — до помощи больным и розыска потерянных. Еще более активно и еще менее заметно проходит самоорганизация этого слоя в повседневной жизни — они организуют жизнь поселений близ больших городов, собирают деньги, проводят дороги и коммуникации, контролируют местную администрацию. Исследователи этих процессов заметили, что много где в областных центрах в районах нового строительства отдельных или малоквартирных домов привычная властная вертикаль видоизменяется во властный треугольник, в котором одной из сил становятся молодые, активные, образованные и сравнительно зажиточные обитатели. Они диктуют свою волю местной администрации, назначенной по старинке из района, и расчетливо отпускают ей свои деньги на свои же нужды (см., например, исследование Вадима Григоричева о пригородах Иркутска, "Полития", № 1, 2013). Еще немного — и они сами изберут себе власть и "район" ничего не сможет с этим поделать.

Этот процесс становления нового слоя и превращения его в ведущий политический слой идет ныне в России исключительно быстро. Разумеется, по всем правилам социологической теории, для России хорошо объясненным в ряде монографий профессором Наталией Зубаревич, в крупнейших городах он протекает наиболее активно, в средних городах существенно медленнее, в малых поселениях — совсем слабо. Но он протекает повсюду в одном направлении, и это самое главное. В чем причины такой динамики?

Во-первых, новое поколение, вошедшее в активную пору жизни уже после конца советского режима, привыкло надеяться на себя, на друзей, но не на власть. Старики еще могут просуществовать на жалкую пенсию и скудные льготы, но молодые, если они хотят жить достойно, создать семью, рождать детей, интересно отдыхать, должны сами строить свою жизнь, быть самостоятельными и самоответственными. О них никто не позаботится кроме них самих. Сейчас люди моложе 40-45 лет в крупнейших городах, 30-35 лет в средних, 20-30 лет в малых населенных пунктах, если они не спились, думают и действуют именно так. Это не "сетевые хомячки", это именно "креативный слой", и творят они не что-то внешнее, а в первую очередь саму свою жизнь. Примечательно, что, по опросу службы "Среда" (www.sreda.org/arena) в октябре 2012 г., 29% молодых людей (18-30 лет) хотят начать свое собственное дело, в среднем же среди россиян таковых 9%. 36% молодых хотят иметь много детей.

Во-вторых, эти люди, надеясь на себя и друзей, достигают, пусть и с огромными усилиями, но более высокого стандарта жизни, чем их старшие братья и отцы. Они имеют независимые источники существования и, даже если работают на государство, знают, что они ему нужнее, чем оно им. 33% молодых, по данным того же опроса, хотят навсегда уехать из России. Понятно, что большинство из них никуда не уедет, а многие из тех, кто уедет, вернутся, не найдя себе достойного применения за рубежом. Но важно глубокое недовольство молодых людей российским status quo и их желание активно преодолевать его.

В-третьих, молодые имеют больший опыт иного — жизни за границей, пользования современными комфортными условиями быта. Они знают, что отношения между людьми могут быть более гармоничными и человечными, чем у поколения их отцов. Неслучайно они чаще склонны к самопожертвованию (13% против 5% в обществе в целом) и добровольной общественной работе (16% против 10%).

И, наконец, в-четвертых, именно молодые наиболее активно используют новые технологии для свободного получения и обмена информацией и эффективной горизонтальной мобилизации. Они существенно лучше организованы и информированы, чем их отцы и деды, они значительно чаще владеют иностранными языками.

Именно сейчас, через четверть века после разрушения тоталитарного режима, изменения общества перешли из потенциальной в актуальную форму вместе с выросшим и вошедшим в практическую жизнь новым поколением. Изменения сознания принимают ныне в нашем обществе почти взрывной характер, влияют и на среднее, и даже на старшее поколение, не столько отсекая, сколько мобилизуя его и подверстывая к молодым, хотя мы, находясь в потоке жизни, это редко замечаем.

Проблема и беда российской власти в том, что этот новый политической слой и генетически, и психологически ей совершенно противоположен. Нынешняя властная элита — это почти не модифицированная старая советская элита, состоящая большей частью из офицеров советских спецслужб и аппаратчиков КПСС и ВЛКСМ. Она не умеет управлять иначе, чем по-советски, т. е. в системе матерного окрика сверху и лицемерного холуйства снизу; органически не способна говорить правду ни друг другу, ни управляемому народу, ни внешнему миру; громко вещает об общем благе, но преследует только свои собственные и, как правило, низкие и аморальные интересы. Она лжет и ворует, из страха перед покоренным народом сохраняя в своих отношениях принцип круговой поруки. Так всегда вела себя советская "элита", по крайней мере в послесталинский период. При Сталине было чуть иначе — преданность вождю-людоеду ценилась выше взаимной поруки. Все остальное было то же самое.

Нынешняя политическая власть управляет архаически, по-советски обществом, которое в динамичных своих когортах быстро становится совершенно несоветским. Управленческая вертикаль, тотальный контроль, страх перед любым свободным делом, любой инициативой — все эти специфические черты советского осуществления власти, вполне присущие нынешней властной "элите", не нужны новому политическому слою. Он живет по иным принципам — свободной общественной и политической самоорганизации, свободного ответственного предпринимательства, свободного распоряжения честно заработанными средствами. Людям этого слоя противно лгать и стыдно воровать, хотя власть и пытается всячески растлить их, предлагая свои на первый взгляд соблазнительные правила бизнеса и жизни. Нынешняя российская власть органически не может управлять свободными людьми, имеющими чувство собственного достоинства. Она пытается или водить их за нос, или бьет палкой по голове. Но первое все меньше удается, а второе все меньше устрашает образованных и мужественных людей нового политического слоя.

В прямую антитезу известным пушкинским словам, что правительство у нас единственный европеец, сейчас в государстве, называемом Российской Федерацией, властная элита является наиболее архаичной и наименее европейской частью общества, а стоящий в оппозиции к власти новый политический слой — самым модернизированным и действительно европейским. Сверху старое — снизу новое. Это совершенно непривычная конфигурация общественных сил для России.

Когда Пушкин писал Чаадаеву: "...le gouvernement est encore le seul Europeen de la Russie", он был совершенно прав. И когда через четверть века после этого неотправленного письма "единственный европеец" вынужденно начал великие реформы русской жизни, это были именно преобразования в сторону европеизации и модернизации страны. И они получились потому, что проводил их самый европеизированный слой тогдашней России — русская аристократия. То, что сами аристократы впитали еще со времен царя Алексея Михайловича и Софьи, теперь они — кто по доброй воле, кто из страха новой пугачевщины — предлагали всему русскому обществу.

Реформы, начатые в 1860-е гг., постепенно преобразовывали русское общество. К 1917 г. модернизированный слой "новых людей" составил примерно 15-18% и рос по экспоненте благодаря и небывалому развитию хозяйственных сил, и гражданским и политическим свободам, дарованным 17 октября 1905 г., и столыпинским реформам, и закону 1908 г. о всеобщем начальном образовании. Лишь в малой степени слой новых людей состоял из потомственно вестернизированных дворян (потомственные дворяне составляли 1% от населения империи). В подавляющем большинстве новые люди были внуками частновладельческих или государственных крепостных крестьян, но сами они уже имели хорошее среднее, а то и высшее образование, трудились в бизнесе, банковской сфере, адвокатуре, были врачами, инженерами, офицерами армии и флота, чиновниками, людьми свободных профессий, квалифицированными рабочими, предприимчивыми фермерами. Они составили новый политический слой императорской России, и между ними шел спор за темп и оптимальный путь России в сообщество современных западных наций. В сущности, и революция 1905 г., и февральская революция 1917 г. были вехами этого пути, правильными или ошибочными, но выборами наилучшего вектора модернизации.

Автор — историк, ответственный редактор двухтомника "История России. ХХ век"

Источник

Попытка понять, что произошло в Ливии.

Сергей Филатов

На днях в Москве состоялся мультимедийный круглый стол "Уроки ливийской революции: два года с начала волнений", в работе которого участвовали известные дипломаты, востоковеды, военные эксперты. О работе крглого стола рассказали Виктор Бирюков и Александр Черницкий. В преамбуле мероприятия констатировалось, что два года назад "в Бенгази вспыхнули протесты, которые привели к иностранному вмешательству во внутреннюю политику страны, итогом которого стало убийство Каддафи и смена власти в Ливии". Круглый стол поставил перед собой следующие основные вопросы: – чем были ливийские события – народной революцией или внешней интервенцией? – что принесла арабская весна Ливии и региону Северной Африки и Ближнего Востока в целом? – чему учит ливийский урок? Мнения видных специалистов в большей или меньшей степени нас удовлетворили, и не было бы нужды браться сейчас за эту статью, если не одно важное обстоятельство. Вне рамок дискуссии осталась попытка "надмирного", цивилизационного взгляда на арабскую весну. За себя говорит сама постановка первого же вопроса: народная революция или внешняя интервенция? О революции не могло быть и речи, поскольку события начались с разборок между племенными кланами – с одной стороны, поддерживающими Каддафи, а с другой стороны, враждебными ему. В этом не было ровным счетом ничего особенного для Ливии, которую издавна называли нацией племен. К тому же каждое кочевое племя разделено на сотни хамуллов – больших семей, пребывающих между собой в отношениях либо союзничества, либо кровной мести. И вот в этом-то сложнейшем организме обутый в десантные ботинки Запад принялся насаждать гражданское общество благодаря тому, что Россия и Китай не использовали своего права вето в Совете безопасности ООН. Самое поразительное, что Россия и Китай при всех их различиях относятся к тому же самому социальному типу, что и Ливия, а именно – к солидарным, а негражданским! – обществам. Подчеркнем: за пределами двух десятков западных стран мир устроен главным образом в виде так называемого солидарного общества, где один за всех, все за одного, государство выступает в роли патера, а эгоцентризм считается неприличным. Противоположным образом дело обстоит на Западе – в социуме эгоцентристов. Там конкурент конкуренту – рознь и выживает сильнейший, а слабый обречен на крайнюю нужду. Экономическая эффективность такой модели "волчьей стаи" столь высока, что из общества выживания гражданское общество превратилось в общество потребления. Когда гражданское общество всей боевой мощью обрушивается на общество солидарное, демократизации ждать не приходится: эффект будет обратный: всевозможная радикализация, всплеск терроризма и сепаратизма. Внешняя угроза – например, попытка коалиции НАТО уничтожить посевы наркосырья – резко укрепляет солидарность. Племенные вожди, которые еще вчера рвались резать друг другу глотки, превращаются в союзников и становятся полевыми командирами. Так, словно колобок, который ушел и от бабушки, и от дедушки, Афганистан не допустил ни британского, ни советского господства, и уже громко продекларировано отступление янки. Конечно, стабильность солидарного общества порочна с точки зрения общества гражданского. Русская служба BBC характеризует режим Мубарака следующим образом: "Стабильность – вот слово, которое красной строкой прошло через все его президентство: закон о чрезвычайном положении, запрещавший собрание в одном месте более пяти человек, длился на протяжении всех лет его правления, а этих лет было без малого 30". Но никакой иной стабильности исламское пространство не потерпит. Одним диктатурам на смену неизбежно придут другие. В Тунисе, Египте, Ливии, Йемене уже воцаряется теократия наподобие иранской, и скоро Каддафи покажется кротким агнцем по сравнению новыми лидерами региона. "Мы видим, к чему привела демократия США в Ираке и Газе, – пригвоздил Хосни Мубарак перед своей отставкой. – Теперь это судьба всего Ближнего Востока". Итак, ливийский урок прежде всего заключается в том, что теперь Россия и Китай наотрез отказываются санкционировать агрессию Запада против Сирии. По сравнению с геополитическими последствиями свержения режима президента Асада захват половины Мали ливийскими туарегами, лишившимися объединяющей длани Каддафи, вполне может показаться пустяком (что касается вмешательства Франции в малийские дела, то "добрые галлы" мигом решили дистанцироваться от столь небезопасной игры). Вместе с тем режим Каддафи до западного вторжения был гораздо стабильнее и прочнее нынешнего режима Башара Асада, что заставляет делать далеко идущие выводы. За обсуждаемым нами круглым столом прозвучало еще одно существенное и весьма распространенное мнение, которое приведем в высказывании известного публициста потому, что оно (высказывание) сформулировано и опубликовано несколькими месяцами ранее: "Арабская весна, в первую очередь, – это реакция на переход к глобализму и неолиберальной модели свободно-рыночного капитализма... Старый иерархический мировой порядок трещит по швам... а глобализированная "всемирная деревня" отказывается быть американской всемирной деревней. Пока никто не способен сказать, как повернутся дела". Тут ведь явный смысловой сбой. Дело отнюдь не в противостоянии арабского (или, шире, – мусульманского) мира глобализации, свободному рынку либо Америке. Во-первых, глобализация началась вовсе не с окончанием холодной войны, как полагают многие на всех континентах, а гораздо раньше. Во-вторых, в ходе вселенского экономического кризиса от "старого" разгульного капитализма все чаще отказываются самые что ни на есть капиталистические страны, один закон Тобина чего стоит. В-третьих, Соединенные Штаты вызывают идиосинкразию далеко не у всех исламских стран (как у Ирана, к примеру), напротив, некоторые из них известны проамериканскими настроениями. На самом деле все одновременно и проще, и сложнее. Основную причину арабской весны мы усматриваем в безудержном западном потреблении. Именно с помощью этого троянского коня Запад исхитрился обольстить своими ценностями едва ли не большую часть человечества. Вспомним – что послужило стартером арабской весны? В Тунисе оставшийся без работы мелкий 27-летний торговец совершил самосожжение. Странно? Обыденная для нищего Востока потеря работы отчего-то стала чем-то из ряда вон выходящим событием. Отчего же? В последние годы в мире состоялась виртуальная глобализация: практически из любой точки планеты стало возможным молниеносно и, как правило, совершенно свободно посещать любые интернет-страницы. Неудивительно, что именно во 2-й половине 2000-х были созданы и отстроены социальные сети. Отныне распыленные по белу свету соотечественники с легкостью обмениваются информацией друг с другом. В частности, перебравшиеся на Запад тунисцы знакомят оставшихся на родине земляков с новой жизнью в условиях высочайшего потребления. Добавьте сюда вездесущую агрессивную рекламу и товары, аж до самых крыш забившие гипермаркеты непосредственно в Тунисе: и того хочется, и этого, а лучше всего и сразу. Тут ведь одни гаджеты с виджетами чего стоят – ах как охота перед девчонками покрасоваться с навороченными смартфонами! Еще за какой-нибудь год до старта арабской весны проблема резкого наращивания потребления решалась сравнительно просто: гражданские общества (Запад) охотно впускали через свои границы смуглых людей с Востока в качестве дешевой рабочей силы. Однако затем главы Германии, Франции, Великобритании объявили провалившейся политику мультикультурализма и принялись наращивать перед мигрантами всевозможные барьеры. Казалось, долгожданные гаджеты (а также компьютеры, автомобили, одежда и прочее) уже почти прилипли к трясущимся от желания руках, и вдруг – столь непереносимое расстройство! Возникшая ситуация расколола арабский мир изнутри. Арабы, наивно верившие в "невидимую руку рынка", стали требовать строительства общества потребления, так сказать, прямо на дому: даешь рыночные преобразования здесь и сейчас – в том же Тунисе, Египте и так далее! Но куда больше нашлось тех, кто со ссылками на шариат и священные книги мусульман назвали безудержное потребление злом и подняли на щит исламские ценности. В итоге вполне демократических выборов власть оказалась в руках исламистских партий типа "Братьев-мусульман" (лишнее подтверждение тому, что на Востоке демократизация ни к чему хорошему не приводит), с чем категорически не согласны либералы-рыночники. Подытожим: арабская весна вовсе не является реакцией на "переход к глобализму и неолиберальной модели свободно-рыночного капитализма". Арабская весна – типичный пример беспощадной схватки цивилизаций, гражданского и солидарного обществ. Схватки абсолютно бесплодной, поскольку человеческая история не знает примеров перекройки гражданского общества в солидарное и наоборот. Другое дело – конвергенция, то есть заимствование двумя типами обществ друг у друга лучших черт, но это уже совсем иная тема, к которой практически не имеет отношения столкновение цивилизаций по Хантингтону. Вот почему ничего не изменит долгожданная замена демократической администрации (с уходом Обамы). Возвращение республиканцев в Белый дом не изменит решительно ничего: США с патологическим упрямством, вопреки собственным интересам, продолжат давление на солидарные общества с тем, чтобы "пересобрать" их в общества гражданские. Увы, во всем мире вообще мало кто понимает, что солидарное общество в принципе нельзя перекроить в гражданское. Ярчайшмм примером стала перестройка, в ходе которой патологические невежды пытались вылепить из СССР некий эквивалент США. Хотели заснуть иванами, а проснуться джонами, ан не вышло. Впрочем, такой политический динозавр, как Збигнев Бжезинский, по-прежнему свято верует в обратное: "Новая Россия, в конечном итоге, встанет на западный путь развития". Из сказанного принципиальный вывод: гражданские общества должны раз и навсегда отказаться от вмешательства в дела обществ солидарных, а солидарные – как можно эффективнее подобным вмешательствам препятствовать. Добра от западных авантюр не ждите – только кровь. Вот вам и основной ливийский урок. Да, гражданское общество (Запад) в чем-то превосходит солидарное общество (не-Запад), но в чем-то ему и уступает. Ни у того, ни у другого нет никаких оснований навязывать себя прочему человечеству в качестве высшей ступени социальной эволюции.