Шойгу раскритиковал действующую систему международных отношений

РИА «Новости»

Глава Минобороны России генерал армии Сергей Шойгу заявил во вторник на заседании совместной коллегии военных ведомств России и Белоруссии в Москве, что нынешняя система международных отношений не в полной мере обеспечивает безопасность всех государств и реагирование на угрозы мировому сообществу.

Шойгу отметил, что обозначилась четкая тенденция навязывания силовых методов решения возникающих проблем в ущерб договорно-правовым подходам.

«Некоторыми странами допускается весьма широкая трактовка резолюций Совета Безопасности ООН в части применения силы. Наглядный пример тому - события в Ливии, а также желание отдельных государств повторить подобный сценарий в Сирии», - уточнил глава Минобороны.

По его словам, выход из сложившейся ситуации заключается в создании действенных рычагов обеспечения международной безопасности. Шойгу отметил, что также необходимо совершенствовать подходы к развитию регионального противодействия новым вызовам и угрозам.«В первую очередь это касается ОДКБ и военной составляющей Союзного государства», - пояснил Шойгу, слова которого приводит РИА «Новости».Он добавил, что в этих целях РФ и Белоруссия последовательно развивают военное сотрудничество. Приоритетами взаимодействия в этом направлении являются проведение согласованной военной политики, сотрудничество в строительстве Вооруженных Сил, совершенствование военной инфраструктуры и ее совместное использование, добавил российский министр.Он подчеркнул, что российская сторона высоко оценивает достигнутый уровень отношений в военной сфере и вклад Белоруссии в развитие общего оборонного пространства.«Наши страны выступают с единых позиций по основным проблемам международной и региональной безопасности, успешно решают вопросы строительства коллективной обороны», - подчеркнул Шойгу.

Напомним, что в сентябре власти США, ссылаясь на данные американских спецслужб обвинили официальный Дамаск в применении химического оружия. Сирийские власти категорически отрицают свою вину.

Кроме того, США рассматривали возможность удара по Сирии после сообщений о химической атаке, произошедшей в пригороде Дамаска 21 августа.Однако такая возможность была отвергнута, после того как Москва выдвинула предложение передать все химоружие Сирии под международный контроль.

В конце сентября Совет Безопасности ООН единогласно проголосовал за принятие резолюции по химическому оружию в Сирии, которая обязывает Дамаск уничтожить все запасы химарсеналов, а также обеспечить международным инспекторам беспрепятственный доступ в страну. 

Новый этап перестройки современной системы международных отношений

Рустам Искандари

Россия: конец Смутного времени?

Русский (российский) имперский проект исторически подразумевал сохранение этно-территориальных субъектов в том или ином виде (вместе с ними и культурного разнообразия) при полном подчинении центру. Местное население оставалось представленным во властной иерархии, но в большинстве своем субъекты управлялись назначенными центром русскими военачальниками. В советский период происходила попытка паззлового скрещивания этнических территорий (о чем мы писали в прошлой статье этой серии), которая после развала СССР привела к возникновению конфликтов наподобие осетино-ингушского приграничного конфликта.

Следует сказать, что подобное лидерство русского народа было исторически оправдано тем, что в цивилизационном плане (в дореволюционный имперский период) он всегда был двигающим все прочие этносы локомотивом. Безусловно, именно благодаря русскому народу другие народы империи совершили в последние 2-3 века значительные скачки в своем развитии. Вместе с тем, следует признать, что в подобной схеме существует и заложенный очаг определенных проблем, которые могут возникнуть в будущем: образно говоря, если локомотив резко останавливается, то все прочие вагоны, притягиваемые им, упираются в него, «бодают» его. Разумеется, в этом нет ничего «вероломного» со стороны притягиваемых вагонов – это вполне естественный и ожидаемый процесс, независимо от того, предвидел его «локомотив» или нет. Лидерство русского народа всегда было обусловлено тем, что он каждый раз был на шаг (или несколько) впереди. Если же он останавливается, то другие народы (по крайней мере, их некоторая часть) догоняют его и требуют права стать с ним вровень в имперской иерархии или же вовсе выйти из состава империи.

С сожалением приходится признать, что в последние десятилетия русский народ находился в культурном плане (а имперская власть сегодня обуславливается все больше не военной мощью, а способностью имперской культуры «пробивать» границы иных общностей, цивилизаций) в стагнации. Русская литература, русское кино и пр. в некотором смысле утратили свой универсальный, общечеловеческий характер – они изолировались в своей комнате, порой с завистью поглядывая из окна на то, как «на мировой улице» популярны (=сильны) другие. Русская культура в большинстве своем замкнулась в беспросветном реализме, не проявляя никакого желания предлагать образы будущего. Русское кино ограничивается тем, что охватывает свой небольшой культурный рынок, часто не выходящий за рамки РФ и еще парочки-другой бывших союзных республик, не говоря уже о музыке.

Причиной этой культурной апатии является, как видится, поражение в Холодной войне, которое привело к подавленности, потере веры в могущество своего государства и, в конечном счете, к антипатриотизму. Простой сравнительный пример оголтелого антипатриотизма: и в Турции, и в Иране в сельской местности (часто и в городской) никто не желает выдавать дочерей замуж за тех, кто не служил в армии; в России же престиж армии небывало низок – никогда еще в истории государства образ русского офицера не был так низок. Служение государству (прямое подчинение своих интересов государственным) не видится чем-то действительно геройским. Именно в антипатриотизме кроются основные (кроме объективных) причины большинства экономических катастроф 1990-х, сворачивания многих военных программ, ухода из регионов, которые были частью сферы русского имперского влияния.

Антипатриотическая апатия есть причина и общей атмосферы усталости, стагнации или даже регресса, которая чувствуется среди населения. Так как все еще отсутствует сильные масс-культурные образы, которые бы воодушевляли россиян, в современной России сложно представить себе, например, стахановцев (имеется в виду наличие не единицы, а целого ряда таких людей).

В нынешних условиях политикума складывается впечатление, что значительная доля российского общества представлена теми, кто будет рад, если Россия будет поглощена Западом. В том числе речь идет о большом проценте представителей различных политических сил. Именно на этих струнах российского общества играют такие американские идеологи как З. Бжезински, который в последнее время все чаще высказывается на тему «вхождения России в Западный мир», правда, всегда подчеркивая, что это произойдет, скорее, в постпутинскую эру, при этом, конечно, подразумевая постимперскую эру. И тем, кто рад такой перспективе, совершенно все равно, а порой и вовсе невдомек, что РФ – такой, какой она является сегодня в смысле географии и военного арсенала, – никто не примет на Западе. Многие из них лишь только радуются этому, постоянно педалируя в общество лозунги, например, о необходимости отделения Кавказа. Завтра за ними могут быть подняты плакаты за отделение Татарстана, Башкортостана, Дальнего Востока.

Демократия – продукт внутреннего потребления. Многие же наивно полагают (или, по крайней мере, высказываются в таком духе), будто государства в международной политике руководствуются некими принципами демократии, а не используют их в собственных интересах. Выступая в 1995 году в Колумбийском университете, известный писатель и ученый Умберто Эко сказал следующее: «Было бы так удобно для всех нас, если бы кто-нибудь вылез на мировую арену и сказал: «Хочу снова открыть Освенцим, хочу, чтобы черные рубашки снова замаршировали на парадах на итальянских площадях. Увы, в жизни так хорошо не бывает!». По признанию многих экспертов, это обстоятельство является одним из самых актуальных вызовов современного мира.

Можно винить в инфантильности политических деятелей российской оппозиции, но нужно понимать, что подобная их склонность к Западу вызвана их «культурным багажом» - тем, что оказалось более привлекательным для них – западный проект, а не разрушенный российский. Если Россия намерена вернуть былую мощь в новом мире ей не обойтись без возрождения, в первую очередь, своего культурного могущества.

Аналитики признают, что просто так задавить чаяния этой группы людей не удастся, и в силу привлекательности протеста как жанра бытия он будет притягивать все новые и новые силы – главным образом из молодежных групп. Поэтому важно также понимать и продвигать тезис о том, что США – это собственно тот же СССР, только без железного занавеса (скорее, с эдаким разноцветным, красивым шелковым занавесом), но с террором, но с официозом, но с цензурой. Тем более во внешней политике. Но одним из основных отличий США от СССР, предопределивших их победу в Холодной войне, стало умение национализировать протест, даже антигосударственный, их умение сменять расположение деталей мозаики в угоду сохранения единства всех деталей. Это то, чего не хватает на данный момент региональным империям, являющимся объектом нашего исследования.

Поэтому России важно национализировать внутренние протесты и сменить их вектор вовне.

Реваншизм, который после поражения в войне на какой-то период становится общественным дискурсом, в России принял характер направленного вовнутрь процесса. Как известно, реваншизм чаще всего выливается в национализм (этнический или религиозный). Вместо того чтобы направить национализм против внешних сил, он в нынешней России часто оказывается – разумеется, не без влияния извне – направленным против неких этно-социальных групп внутри государства. Трендом становятся не национальные стереотипы о нероссиянах, а стереотипы о россиянах, как о русских, так и о не-русских: выражаясь грубо, объект недовольства – не «пиндосы», а «чурки».

Параллельно тому, что в России не формируются полноценные образы внешних врагов (будем называть вещи своими именами), уже сформирован некий образ русских (и можно долго смеяться над акцентом американских актеров, играющих русских, но такими полуроботами русские и воспринимаются там), и он активно переправляется для потребления самих русских. Сегодня образ Путинской России выстраивается в единую цепь с Ливийской Джамахирией Каддафи, Ираном аятолл, Асадовской Сирией и др. И, судя по всему, очаги конфликтов, возникновения которых постоянно ждут, только подогреют «рыночную стоимость» подобной систематизации. Дело в том, что в «тотальном пустозвонстве мира» - постоянной смене картин мировых СМИ - Россия уже не играет той значительной роли, которую играет США, и, на наш взгляд, одним RussiaToday ситуацию не исправить: нет ни киностудии, способной конкурировать по выпуску мировых (!) болванок с Голливудом (да и с Болливудом), ни подобия Нобелевской премии, ни кинофестиваля, равного Каннам и Венеции (даже Марракешский (Марокканский) фактически становится более значительным, нежели Московский) и т.д. Поэтому голос России мало слышен на фоне хора Западного мира.

Здесь важно заметить, что пустующее, ницшеанское поле международных отношений заполняется определениями Западного мира, и Россия, как и другие акторы, принимают этот инструментарий. Если введение (В.Н. Татищевым) географических границ понятия «Европа» является продуктом русского мышления, то сегодня Россия один за другим отказывается от своего языкового инструментария, примером чему является смена «Закавказья» на «Южный Кавказ» - возможно, кому-то этот вывод покажется несправедливым, но подобные изменения приводят к дистанцированию региона (в метаисторическом смысле) от Русского имперского проекта. Один из первых признаков владения чем-либо – это способность давать объекту название.

Необходимо сказать, что при том скоплении агентов влияния, политических и религиозных миссионеров, чиновников, находящихся на прямом подчинении у иностранных правителей, которое имеется в России с 1990-ых, удивительным является то, что это государство все еще продолжает существовать в своем нынешнем виде.

И это те вызовы, которые, на наш взгляд, вкупе с социально-экономическими потрясениями, сближают нынешнюю историческую эпоху со Смутным временем, когда русский фактор в истории стоял перед угрозой исчезновения.

Почему в подзаголовок статьи вынесен вопрос о наступлении конца Смутного времени? Потому что сегодня, по всей видимости, складывается такая геополитическая ситуация, когда Россия имеет все шансы вернуть себе лидирующие позиции в глобальной политике, и с избранием Путина в 2012 году стало заметно движение государства именно в этом направлении (то, как это тревожит западных политологов, является только лишь подтверждением данного тезиса). Но это движение не одностороннее, параллельно ему продолжается углубление различных внутри- и внешнеполитических кризисных явлений.

Россия сегодня может стать освободителем как народов, находящихся под гнетом собственных диктаторов, так и тех, чьи территории были незаконно оккупированы. И в XVIII, и в XIX веках Россия приходила на Кавказ, Балканы и другие территории как освободительница народов – таковой она может предстать и сегодня, ответив на чаяния народов Евразии, чей патриотизм, как мы уже говорили, достиг критически высоких отметок. И второй момент, на который, как кажется, должен быть сделан акцент – это порядок, с которым ассоциируют многие, в частности постсоветские, народы Русский (в данном случае, уклон сделан на его советский вариант) имперский проект. В этом смысле уникальность имперской тоски в России – тоска по просвещенному величию Российской империи и порядку Советского Союза – при условии ее правильной интерпретации может создать обновленный образ государства на международной арене, и он сейчас нужен как никогда ранее.

Вместе с тем, сегодня во всех без исключения бывших советских государствах в той или иной степени устойчиво укреплен образ РФ как агрессора и захватчика. И политические элиты «братских республик» находятся в ожидании разрушения России. Более того, поражение в Холодной войне якобы является поражением исключительно РФ. Для других республик это стало «освобождением».

Причиной тому является то, что малые государства и народы в современном мире действительно находятся в сложнейшей ситуации, когда они не чувствует себя в безопасности, особенно в соседстве с государствами куда большими и могущественными. Они либо лавируют между интересами различных внешних сил, либо видят в какой-то империи угрозу для себя и устанавливают союзные отношения с другими. И важно чтобы новые политические силы в Закавказье, в Центральной Азии, на Ближнем Востоке и др. регионах, которые уже пришли к власти или придут в ближайшее время, видели угрозу не в России и сменили общественные дискурсы в своих странах. Возможность этого не является ни популизмом, ни утопией, особенно в условиях, когда значительная часть евразийских народов за годы независимости уже успела разочароваться ценностями Запада вследствие поддержки последним лишь диктаторских режимов. На их фоне лоск демагогических разговоров о демократии с каждым днем тускнеет. В таких условиях России важно стать не объектом протеста, а источником протеста (именно таковым, кстати, был Советский Союз в годы своего расцвета). Широкомасштабный протест обрел свои контуры и в самом Западе – как в Европе, так и в Америке. И если Россия намерена выступить мировым лидером (или одним из них), то, на наш взгляд, она должна стать силой, в которой протестующие видят союзника.

Если ранее в России не происходило глобальных миграций, то сегодня и на ближайшее будущее она становится ареной внутренней и внешней миграции. Переселенцы представляют различные народы, относящиеся к совершенно разным культурам и расам. Поэтому, возможно, РФ станет территорией значительных этнотрансформационных процессов. Россию необходимо пройти через них, избежав этнического и религиозного противостояния, которые зреют в обществе. Необходимо динамично обойти те ситуации, с которыми столкнулась Западная Европа, где они вызвали кризис идентичности и европейских ценностей.

Если вопрос этнического национализма решается вполне легко, т.к. существует некий набор мер по устранению причин противостояния между различными народами, то религиозный национализм решить сложнее. Подогреваемый приезжими миссионерами антагонизм в основном между православной церковью и мусульманской уммой может в будущем привести к полноценному расколу государства. В этом плане закрытие в России нурсистских программ стало важным шагом в противодействии исламистам (многие из которых (салафиты и иже с ними), как стало окончательно понятно во время «Арабской весны» - для тех, кто в это не верил ранее – первыми идут на союз с англосаксами по обе стороны Атлантики). Но в рамках защиты традиционного ислама в России должен быть понятым следующий момент: традиционный ислам – это религиозная практика, которая передавалась из поколения в поколение. Поэтому по понятным исторически обусловленным причинам в различных регионах мира (в том числе и в России) сформировались специфические исламские представления, которые синтезировали и доисламские адаты.

В рамках глобализации происходит и процесс унификации ислама – доисламские верования постепенно выпадают из мировоззренческого арсенала. В этих условиях России крайне необходимы новые, обладающие широкими как строго религиозными, так и светскими знаниями, мусульманские лидеры, которые смогут направлять умму (особенно активную молодежь) на мирное сосуществование со всеми религиями государства. Сегодня в России пока всего один популярный религиозный деятель среди исламской молодежи – это Г. Джемаль. В большинстве своем рекомбинатор идей А.А. Маудуди, С. Кутба и левых мыслителей (что тому же Кутбу, кстати, показалось бы совершенно кощунственным), эдакий мусульманский экуменист, он благодаря своему безусловно широкому ассортименту лексики и знаний, фактически приватизировал исламское медиа-пространство России. И на этом фоне все его порой совершенно дилетантские и мифические, часто противоречащие друг другу выводы и утверждения (особенно увлекательна его исключительная осведомленность в делах «мирового закулисья»), вызывающие у специалистов, мягко говоря, скепсис, выглядят для простых людей, как самые правдивые. Российские мусульманские клерикалы, если быть откровенным, выглядят на его фоне часто не достаточно убедительными и вялыми, поэтому появление новых религиозных лидеров, которые будут работать на ниве противодействия экстремизму (как исламскому, так и христианскому), сегодня чрезвычайно важно для России.

В свете всего сказанного, проект Евразийского Союза требует особого внимания. Идея евразийства (ее нынешний формат) была номинально предложена Н. Назарбаевым, и изначально рассматривалась как очередная «интеграционная пустышка» на постсоветском пространстве, а потому и воспринималась не столь негативно. Однако со временем, когда стали заметными серьезные намерения России, вскрылась и реальная позиция постсоветских правительств. Почти повсеместно в этих странах стала педалироваться мысль о желании России и лично В. Путина возродить Советский Союз, причем в его худшем варианте. Даже сам Казахстан в последнее время заметно охладел к этому проекту. Но, несмотря на это, аналитические и околоаналитические круги России упорно проводили идею о том, что в евразийской интеграции заинтересована даже Турция. Но насколько эти рассуждения реальны?

В любом проекте, как нам кажется, необходимо выделять и при анализе отделять друг от друга политическую практику и политическую теорию. Если речь идет о подобного рода союзах, отдельно стоит отмечать и политическое мифотворчество, как базис для политической теории.

Что мы имеем относительно мифотворчества евразийской идеи? Ее основным трендом остается мысль о неком историческом славяно-тюркском союзе, как объединении наиболее пассионарных этнических пластов региона. Следуя гумилевской идее о растворении Ирана в «мусульманском суперэтносе», совершенно игнорируется место как отдельных ираноязычных народов (курдов, талышей, осетин, таджиков и др.), так и современного государства Иран в историческом развитии материка. Не будет преувеличением сказать, что идея Льва Николаевича о растворении Ирана совершенно необоснованна. Цивилизационным «выходом» для этого государства стал шиизм, который позволил ему сохранить свой особый обособленный культурно-исторический статус и определил его специфический путь развития. Именно благодаря этому наиболее пассионарным государством региона (систему власти в стране оставим в стороне) сегодня все-таки выглядит Иран, все еще выдерживающий удары Запада. Продолжение гумилевского тезиса в нынешнем евразийстве, на наш взгляд, есть ничто иное, как глубокое заблуждение, которое резко отрезает путь (в первую очередь, идеологический) России к народом иранского мира. Это ли является целью России?

Более того, знающие иранскую мифологию понимают, что ирано-туранское противоборство в последнее тысячелетие обрело образ ирано-тюркского противостояния. И любой союз с одной из этих сил будет подразумевать для другой направленность этого объединения против нее. Вот, например, слова посла Ирана в Азербайджане Мохсена Пак Айина о Турции в его недавнем интервью сайту khabaronline.ir, которые довольно типичны для представителей иранского политического истеблишмента: «Турция занимается распространением идеологии пантюркизма. Эта страна ведет себя по отношению к странам Центральной Азии как старший брат. Но турки и азербайджанцы исповедуют ислам разного толка, турки – сунниты, азербайджанцы – шииты. Распространители этой идеологии действуют и в Азербайджане, но иногда их пропаганда ставит под вопрос территориальную целостность других стран». Входит ли в планы России условно «антииранский» союз с тюркскими народами?

Кроме того, порой евразийские мыслители настолько далеко уходят от реальной исторической подоплеки, что мифотворчество в их работах из разработки мировоззренческой базы («исторического мифа», подобного, например, «древнегреческим истокам ЕС») будущего союза превращается в некий вымысел, фантасмагорию. Некоторые из них уходят настолько далеко, что, выбросив иранский мир из поля евразийства, и твердя только о славяно-тюркском союзе, находят при этом корень всего евразийства все-таки в скифах – ираноязычном народе, который населял Евразию от восточного Прикаспия (которая именовалась в России Закаспийской областью) до Восточной Европы 2-2,5 тыс. лет назад.

Подобная тенденция к полуслепому мифотворчеству лишает Россию важнейшего инструментария в евразийской этнополитике – ее номинальных связей со множеством народов нетюркского и неславянского происхождения (речь не только об иранских народах).

Более того, очевидно, что в ладоши хлопают двумя руками. Славянская (русская) ладонь в этом условном тандеме видна. А где тюркская? Любому более-менее осведомленному в жизни турецкого общества человеку известно, что евразийская идея совершенно никого там не занимает в данный момент и никогда не занимала ранее. Один-два левых мыслителя, которые не представлены в реальном политическом поле, - это разговоры в пользу бедных.

В самой же России и в ее ближайшем зарубежье идея славяно-тюркского союза также не играет на руку государству: пока некоторые русские мыслители разрабатывают этот тезис, представители тюркских народов продолжают усиливать пантюркистскую идеологию.

Отсюда вопрос: имеет ли российская политическая теория какие-либо бонусы от складывающегося евразийского мифа? И ответ очевиден: их нет. Ни одна из тюркских республик бывшего Союза не проявляет никакого интереса к славяно-тюркскому объединению. Некоторые могут сказать, что не столь важно, что они там себе думают. В краткосрочной перспективе они могут быть правы. Но восприятие союза с Россией, как вынужденного, грозит обострением противоречий в будущем и крахом юного объединения. Россия, если желает сформировать базу для своей евразийской политической теории, а через нее и практики, по нашему глубокому убеждению, должна инициировать развитие этих идей на местах – в точках, которые должны стать частью Союза. Будущие члены Евразийского Союза должны сами в него стремиться – в первую очередь, это должно быть интеллектуальное и волевое стремление. По крайней мере теоретически, Россия не должна быть единственной опорой этого объединения. Памятуя о сильных ранее (и не угасших еще полностью) левых движениях в Турции и Иране и упомянутой ностальгии постсоветского населения к порядку СССР, мифотворчеству может быть придан легкий (!) левый окрас.

Что мы имеем в области политической практики? В российских верхах, вероятно, ожидалось, что постепенное крушение турецко-азербайджанского блока (за счет разрывания цепи в Грузии), а через Азербайджанскую Республику – далее на Восток, в Центральную Азию – тюркского блока, усиление внутреннего курдского вопроса (без урегулирования которого о выходе к нефтяным залежам Северного Курдистана можно и не говорить), которые, кроме всего прочего, увеличивает риск распада государства, достаточно прохладные отношения с давним союзником Израилем, заблокированность в сирийском вопросе, вывод турков из обсуждения иранского ядерного досье и бесплодность каких-либо союзов с геополитическими «импотентными» арабскими монархиями на фоне индифферентности Европы по отношению к «европейским мечтам» анатолийцев должны были, по логике вещей, вынудить Турцию повернуться в своих поисках выхода к России. Но та хаотичность действий, которую мы наблюдали во внешней политике этой страны, свидетельствовала о всяческих попытках турецкой дипломатии избежать подобного сценария. В итоге, благодаря американскому посредничеству, была решена проблема судна «Мави Мармара», составлявшего костяк турецко-израильских противоречий. Мало того, Турция не только не включилась в предложенный Россией интеграционный процесс, но и стремиться после некоторой паузы продолжить разворачивание собственного неосманского проекта. Предполагается, что после решения проблемы Курдистана (федерализации страны), можно будет привлечь в свой состав Иракский и Сирийский части Курдистана.

Стоит также ожидать реанимирования цюрихских протоколов, а также вопроса армянонаселенных районов Турции. Как бы чересчур фантастичным это не выглядело, Армении может быть предложено участие в турецком интеграционном проекте (насколько активное – уже зависит от расклада позиций в регионе на время переговоров). Гипотетически базой для мифа о подобном союзе могут стать хемшилы (субэтнос армян, в большинстве своем исповедующий ислам), живущие в Турции, и курды-езиды (как часть объединяющегося курдского народа), живущие в Армении. Необходимо ожидать и постепенной активизации Лазистана (Лазика) – области расселения лазов (народа, близкого грузинам) – которая исторически простиралась от Трабзона в Турции до аджарского Батуми в Грузии, откуда, кстати, родом сам Р.Т. Эрдоган. В качестве других мостиков для «собирания территорий», «сбора паззла» могут быть использованы и чвенебури, - субэтнос грузин, проживающий в Турции, - Месхетия, которую занимали не так давно турки-месхетинцы, ныне расселенные в Турции и некоторых странах СНГ, а также и тюрки (азербайджанцы) Квемо-Картли (населяющие главным образом Марнеули, Болниси, Дманиси и Гардабани). В качестве мостика к абхазам может быть использована абазинская община Турции – народ, занимающий промежуточное положение между абхазами и адыгами, но из-за близости этнонима нередко представляемый как единый с абхазами народ. В исторической перспективе (по мысли, как кажется, турецкого политического истеблишмента) еще одним мостиком для турецкого интеграционного проекта может стать трехмиллионная черкесская диаспора страны. А там глядишь – рукой подать до тюркского Поволжья.

Эти мифические устремления Турции – часть ее участия в проекте Большого Ближнего Востока. Другое дело, что, вероятнее всего, США будут поддерживать турецкий проект до тех пор, пока основательно не расшатает своих основных, кроме Китая, соперников – Иран и Россию. Потом она легко разрушит и Турецкую федерацию или конфедерацию (которая, скорее всего, будет иметь турко-курдский характер), т.к. к тому времени кристаллизуется и государственное будущее Большого Курдистана.

С другой стороны, можно ли говорить о некоем славянско-иранском объединении в ближайшее время? Объективно: нет. Т.к. слишком разнятся устройства государств. Но безусловно также и то, что оба государства – и Иран, и Россия – нуждаются сегодня в стратегическом партнерстве, которое будет иметь целью проведения совместной региональной политики.

Говоря о евразийстве, важно заметить, что одной из ее основных целей является изживание или даже смещение европоцентризма. При этом европоцентризм культурно сам уходит под воду, т.к. за счет переселения народов сегодня (а в будущем их процентное соотношение будет значительно превышать) идея «Европы» распаляется. Нынешние и особенно будущие «европейцы» будут в значительной степени связаны с не-Европой. Это станет своеобразным мостом к ефроафриканизации – сначала за счет Марокко, а потом постепенно и других стран континента.

И таким образом, параллельно усиливающимся национальным и подогреваемым извне религиозным движениям на материке грядет борьба региональных проектов, которые будут определять развитие Евразии. В этих условиях России, как воздух необходимо разобраться со внутренними дезинтеграционными процессами и прийти к теоретически и практически выверенной внешней интеграционной политике. 

OSTKRAFT

Возвращение империй. Часть первая

Дмитрий Минин «Большие пространства» против хаоса в международных отношениях? Французские экспедиции последнего времени в Африке, явно отдающие неоимперским, а точнее неоколониалистским духом, побудили многих задуматься о том, не являются ли эти действия началом нового цикла мировой политики, в котором на смену уходящей однополярности, возможно, грядет не всеми ожидаемая многополярность, а нечто иное - новое или, возможно, хорошо забытое старое, но в обновленной упаковке? Нечто такое, что позволит, например, Соединённым Штатам, «уходя, не уйти», а продолжить осуществлять свои глобальные замыслы в более сложной системе межгосударственных отношений? И тогда востребованными окажутся, казалось бы, навсегда канувшие в лету имперские проекты и вассальные отношения прошлых времен. Одним из первых эту тенденцию еще в начале первого мандата президента Б. Обамы заметил и определил известный немецкий философ Юрген Хабермас. Он отмечал, например, что вернувшая свое влияние после Буша в Вашингтоне «реалистическая» школа международных отношений отличается от «неоконов» не столько по целям сохранения мировой гегемонии США, сколько по выбору средств осуществления этих целей. Желательному миропорядку этой школы в наибольшей степени отвечает, по мнению Ю.Хабермаса, теория «большого пространства» Карла Шмитта. Последний мыслил «большие пространства» как сферы влияния главенствующих имперских держав и их «сильных идей». «Прирожденная», отличающаяся историческими достижениями центральная держава, согласно Шмитту, «должна утверждать свое первенство перед периферией зависимых наций и групп народов согласно критериям собственной и при этом ни с чем несоизмеримой концепции справедливости». Равновесие между этими современными наследниками старых империй должно было бы устанавливаться «благодаря порядку больших пространств, который переносит принцип невмешательства с мира классического международного права на субъекты международного права нового типа». (1) Можно сказать, что в течение первого мандата Б. Обамы Америка все еще находилась на перепутье, ведя арьергардные бои по сохранению мирового лидерства, но все более убеждаясь в неэффективности и обременительности этих попыток, особенно в условиях глобального финансового кризиса. С началом второго срока президентства Обама приступает к решительному переформатированию мира. Проблема Вашингтона не только в том, что поддержание однополярности для него становится невозможным, а многополярность нежелательна. Его уже не устраивает и то, что при сохранении действующего порядка со временем на место глобального гегемона придет Китай, который может повести себя так, как это делает сама Америка. Ю.Хабермас прозорливо замечал: «Скорее в собственных интересах Америки попытаться сегодня связать завтрашние мировые державы таким международным порядком, для которого уже не нужна никакая сверхдержава». (2) При этом на Западе появляется все больше исследований, доказывающих, что в ответ на деволюцию мирового лидера - США и нарастающего хаоса мировой политики начался процесс стихийного возрождения имперской политики ряда прежних метрополий и зачастую не в том направлении, которое устроило бы Америку. О возврате империй образно сказано в геополитическом итальянском журнале «Лимес»: «Империи никогда не умирают, если только их основания не выкорчеваны с корнем и не засыпаны солью. Их дух живет во многих поколениях как потомков господствующих, так и подчиненных народов. Они готовы вновь возродиться при первом удобном случае, как только геополитическое давление на них ослабнет, а порядки, провозглашенные вечными, окажутся хрупкими и обветшалыми». (3) Не имея возможности противостоять этому «урагану», Белый дом, согласно предлагаемым рецептам, должен возглавить этот процесс и направить его в «нужном направлении». Стихийному складыванию новых империй рекомендуется противопоставить организованное строительство таких, с которыми Америка сможет выступать совместно, а создание потенциально враждебных образований по возможности притормозить. Так, бывший заместитель министра обороны и главный финансист Министерства обороны США Дов Закхейм в журнале National Interest указывает на «усиливающийся триумфализм ряда павших в свое время империй». По его словам, «в Восточной Азии Китай все чаще демонстрирует свои политические, экономические и военные мускулы как доминирующая держава, перед которой другие должны подобострастно преклоняться. На Ближнем Востоке и в Центральной Азии Турция использует свою новообретенную экономическую и политическую мощь для распространения влияния на многочисленные страны, некогда входившие в состав Османской империи. А Москва использует власть и влияние, которые дают ей энергетические ресурсы, и проводит в Европе и в примыкающих к России регионах из состава бывшей Российской империи политику царизма в новом варианте. Не следует также забывать о влиянии Индии в Южной Азии. В регионе, где когда-то правили Великие Моголы, ее экономика затмевает собой соседей. Следует помнить и о той имперской мантии, которую унаследовала у Португалии Бразилия, воспользовавшись своей растущей экономической мощью. Имперское наследие этих государств дает им стимул для усиления собственной значимости не только в своих регионах, но и на мировой арене. Во время посещения этих стран и встреч с представителями их элит все больше усиливается ощущение, что они возвращаются к своей традиционной роли ведущих держав». А главное, что беспокоит Д. Закхейма, они «все верят в то, что Соединенные Штаты, а тем более - Европа не должны больше монополизировать процесс принятия решений, оттесняя мировое сообщество. Они отвергают порядок, сложившийся после Второй мировой войны, называя его устаревшим, и не согласны автоматически принимать американское лидерство по каким бы то ни было вопросам. Вашингтонские политики и государственные деятели, одержимые в настоящее время другим наследником империи – Ираном, должны понять и признать, что у этих государств есть нечто большее, чем впечатляющий экономический рост, военная экспансия и политическое влияние. Американцы хорошо известны отсутствием у них восприимчивости к истории. Но им понадобится вся восприимчивость, которую они способны аккумулировать, чтобы успешно разобраться с теми государствами, чьи претензии на более значимую роль в мире обусловлены не только нынешними успехами, но и былой славой». (4) Не трудно заметить, что опасения Закхейма сродни тем, которые высказывал еще Сэмюэль Хантингтон в своих пророчествах о грядущем «Столкновении цивилизаций». Одной из основных дилемм, которая стоит именно сейчас перед имперской политикой Соединенных Штатов, по мнению немецкого ученого Херфрида Мюнклера, высказанного в книге «Империи: логика мирового господства от древнего Рима до Соединенных Штатов», является расхождение между признанием ненужности дальнейшей экспансии и боязнью, что это будет воспринято другими как проявление слабости. «Трудно отказаться от империалистической, цивилизаторской, гуманитарной миссии, распространяющей ценности, на которой основывается идентичность империи, - так, чтобы и население, и соседи не сочли это свидетельством упадка». Еще одной особенностью Америки, по определению Мюнклера, является то, что она по своей природе – «спешащая империя», что является следствием короткого четырехлетнего избирательного цикла. «Вероятно, растущая в последнее время склонность Вашингтона решать проблемы военным путем отчасти связана с давлением времени, порожденным демократическими механизмами. Военные решения обычно выглядят быстрыми и окончательными, и поэтому «спешащая империя» может прибегать к ним чаще, чем было бы разумно или уместно». (5) Отчетливые черты имперскости исследователи усматривают и в политике Евросоюза. В статье «Имперское изменение границ в Европе: случай с Европейской политикой соседства» (Саmbridgе Rеviеw оf Intеrnаtiоnаl Аffаirs, июнь 2012) указывалось, например, что Европейскую политику соседства можно трактовать как декларацию имперских намерений ЕС. К имперским стратегиям можно, в частности, отнести то, что в соответствии с заложенными в указанную политику схемами интеграционных отношений соседи ЕС являются скорее подчиненными объектами, а не равными партнерами Евросоюза. В соответствии со стратегией мультикультурной империи, через Европейскую политику соседства Евросоюз создает новые границы и линии разделения между своими соседями по примеру Балкан. По мнению автора, имперская политика трансформации границ, проводимая Евросоюзом, использует менее заметные, но более назойливые инструменты контроля, базирующиеся на добровольном подчинении и принятии навязываемых норм. (6) Итак, построение «больших пространств» в мировой политике началось. Безусловно, не следует ожидать какой-либо формализации границ этих новых/старых империй или официального провозглашения их таковыми. Речь ведь идет не о прямом их восстановлении со всей атрибутикой (это смахивало бы на фарс), а о возвращении соответствующего способа действий, или modus operandi в проецировании интересов бывших метрополий. Возникающая по воле Вашингтона грядущая мировая иерархия будет всячески избегать отождествления себя с колониальными империями прежних времен, чтобы не растравлять память народов. И не только в бывших колониях, подвергавшихся нещадной эксплуатации, но и в самих имперских столицах, жители которых не очень жаждут взвалить на себя скинутое в прошлом бремя и увидеть прибытие новых широких потоков мигрантов с этих территорий. Каких-то конвенций или договоров, похожих на режимы капитуляций или акты о вассалитете, тоже ждать не приходится, современные юридические путы могут быть куда прочнее свидетельств о зависимости прежних времён. Неоимперский ренессанс западных держав легче проследить по логике их идей и поступков, не придавая большого значения «высоким моральным принципам», которыми они прикрываются. (1) Хабермас Юрген. «Ах, Европа», Весь Мир, М. 2012, стр. 96-97. (2) Там же, стр.100. (3) «Il ritorno del sultano», Limes, 4, 2010, 19. (4) http://nationalinterest.org/commentary/old-empires-rise-again-7074 (5) http://nationalinterest.org/blog/paul-pillar/why-empires-fail-7320 (6) http://inosmi.ru/belorussia/20120711/194779406.html  Продолжение следует... Фонд стратегической культуры

Империя в теории международных отношений

 Адриана Ратмирская

Сегодня мировая история, вопреки известному тезису Фукуямы, не готова облачиться в саван, а стоит перед перспективой другого начала, своего фундаментального обновления. В связи с возросшим вниманием мировой политической элиты к возможности возникновения нового международного порядка, основанного на многополярности, мы констатируем агонию однополярного момента и готовы к парадигмальному переходу. Это обязывает нас основное внимание уделить прежде всего тщательной деконструкции понятий, правовых систем и основополагающих концептов, которые должны быть заложены в фундамент многополярного мира. Одной из таких ярких идей, требующих особого рассмотрения, является идея Империи, которая в XXI веке с новой силой вторгается в сферу Политического.

На протяжении всей истории имперская идея претерпевала серьезнейшие парадигмальные изменения. Можно выделить два истока концепта Империи:
1) Древний Рим, понятие imperium sacrum. «Языческий империализм». Римская Империя и Византия.
2) Современное понятие империализма, как глобального проекта максимальной экспансии и гегемонистского порядка, восходит к Британской Империи (колониальный порядок, основанный на доминации).

Империя является структурой традиционного общества, или классической/античной системой по классификации Барри Бузана и Ричарда Литтла. Имеющая фундамент в трансцендентной духовной сфере, Империя премодерна выстраивает свой порядок не в рамках географических границ, а по мере влияния структурирующей Идеи и обладает не колониальным, но холистским характером. Не универсальным, но уникальным. Имперский порядок представляет собой политическое объединение цивилизационно родственных территорий с единым стратегическим центром (полюсом).

Духовное ядро Империи равноценно правовому кодексу и составляет с ним единое целое. При этом, в обществе действует аристотелевский принцип «единства многообразия» и проживающие на территории империи этносы не ассимилируются, а сохраняют свою идентичность вследствие права на самоопределение. Онтологически именно из разнообразия воплощенных форм благодаря индивидуальной энтелехии выстраивается высшая коллективная идентичность и сохраняется бытийный порядок.

Переход от классической системы происходит в Новое Время, начиная с 1648 года (год Версальского договора), и его последним этапом можно считать окончательное утверждение идеи Нации в ходе Французской Революции. Воцаряется якобинская модель, и формат национальных государств становится приоритетным в международных отношениях. Луи Дюмон утверждает, что культ нации имеет своим истоком ценность индивидуализма и представляет собой тип глобального общества. Духовно-религиозные основы общества становятся второстепенным фактором, происходит жесткая сепарация права. Империализм колониального толка, получивший своё начало в эпохе Pax Britanica, зиждется исключительно на материалистических основаниях и борьбе за территориальное влияние.

Национальные государства, которые являются основополагающим субъектом в реалистской теории МО, теоретически существуют до сих пор. Однако после сокрушительного падения Вестфальской системы субъектность обретали иные образования, ставшие концентрацией суверенитета на международной арене. Венская геополитическая система была практически первой системой международных отношений, в которой акторами были не только национальные государства, но и их коалиции. Баланс сил устанавливался среди пяти великих держав: Англия, Россия, Пруссия, Австрия и Франция. Но их политика оставалась колониально-империалистической и продолжала силовые линии модерна, минуя религиозные и этно-социологические характеристики распределяемых между блоками территорий, что и привело к конфликту Первой Мировой войны.

Во второй половине ХХ века новыми акторами de facto становятся два полюса силы – США и СССР (Ялтинская система), конкурирующие за распространение собственного влияния на остальные государства, не обладающие достаточным суверенитетом для выстраивания независимой политики. После 1991 года de facto в мире воцаряется бескомпромиссная однополярность, но политологический дискурс официально продолжает оперировать с системой национальных государств, утратившей своё значение еще в начале 20 века.

Единственной державой, сохранившей суверенитет и силовой потенциал, стали Соединенные Штаты Америки. Уровень политической значимости, по Шмитту, определяется в ситуации конфликта и основан на способности принятия суверенных решений. В этом смысле, политической значимостью в полном объеме обладает только один полюс – США.

Изначально построенные на принципе «свободы от», США в своей внешней политике вполне логично преодолели и заложившую основы их государственности Доктрину Монро. Будучи сформированной в 1823 году президентом США Джеймсом Монро, она надолго стала основополагающим столпом американской внешней политики. Суть этой доктрины заключалась в том, что Соединенные Штаты в своей политике должны руководствоваться непосредственно интересами государств американского континента, не допуская гегемонистского влияния Европы. Именно в этом Карл Шмитт усматривал возможность построения «Больших Пространств», должных прийти вместо национальных государств.

Однако позже Америка выходит за рамки, установленные Доктриной Монро, и сама берет на себя роль мирового арбитра, утвердившись в перманентной экспансии. Этот шаг уводит американскую цивилизацию от возможности построения порядка «Больших Пространств» в сторону колониальной гегемонии, манифестом которой стала написанная в 1902 году работа британского экономиста Джона Аткинса Гобсона под названием «Империализм».

Либерально-демократическая идеология выхолощенного модерна, оторванная от архаических европейских корней, в Америке достигает пика своего развития. ManifestDestiny трансформируется в тотальную мировую экспансию – проект Нового Мирового Порядка. Фундаментальный анализ этого проекта был проведен антиглобалистами неомарксистского толка: Антонио Негри и Майклом Хардтом. Глобальная Империя, которую описывают Негри и Хардт, в правовом отношении не имеет истока в империализме по причине децентрализации власти. Она преодолевает также и пространственные границы. Они пишут:

«Идея Империи определяется прежде всего отсутствием границ: её владычество не знает пределов. Первое и самое главное в концепции Империи – это утверждение системы пространственной всеобщности, то есть по сути, власти над всем «цивилизованным» миром. Никакие территориальные границы не ставят пределов этой власти» (Негри-Хардт, «Империя»).
Негри и Хардт утверждают, что глобальная Империя, основанная на сетевой структуре и децентрализации власти, является совершенно новым проектом, который не имеет ничего общего с традиционным империализмом, представляющим собой экспансию воли национального государства. США, являясь талассократической державой, достигает логического развития своей морской сущности именно в окончательном низвержении пространственных императивов. Карл Шмитт в своей работе «Номос Земли в правах народов» подчеркивает, что «Море не знает такого очевидного единства пространства и права, порядка и локализации».

В фундаментальном труде «Теория Многополярного Мира» Александр Дугин пишет: «Империя в контексте Постмодерна является сетевой (а не пространственной) структурой. Она практически совпадает с гражданским обществом, так как основана на абсолютизации либеральных ценностей и принципов, а отнюдь не на архаических принципах иерархий» (А.Дугин, ТММ).

Однополярный мир, каким мы его знаем, имеет в своей основе «мягкий» либерально-демократический террор. Претензия западной идеологии на универсальность отрицает Justus hostis – законность врага, признаваемую старым международным правом (Jus publicum europaeum) за каждым политическим субъектом. Вместо этого США, уверенные в необходимости насаждения демократии по всему миру без учета социальных, культурологических и политических особенностей того или иного народа, пользуется правом justa causa (справедливое дело).

Ален де Бенуа: «Шмитт показывает, что идеологические и «гуманитарные» войны нынешнего времени, которые лишают врага моральных качеств вместо того, чтобы признавать в нем противника, мотивы которого, даже ведя с ним борьбу, можно признавать, приняли эстафету от религиозных войн. Они демонстрируют точно такой же безжалостный и тотальный характер».
Такое позиционирование означает выход за рамки Политического. Необходимая для постулирования Политического пара «Друг-Враг», которая представляет собой экзистенциальную дифференциацию, в условиях постмодерна размывается.В современном политологическом дискурсе концепт Империи имеет вес лишь в постмодернистском ключе, как глобальная Империя, описанная Негри и Хардтом.

Тем не менее, в 20 веке можно было наблюдать рост интереса к имперским проектам, в частности, в Веймарской Республике.

После 1933 года уже официальные круги Германии стали активно обсуждать идею Рейха. Карл Шмитт, разрабатывающий понятие «больших пространств» (Grossraum), выдвигал концепт империи в качестве основной отправной точки для нового политического порядка в международном праве. Фундаментальным расхождением шмиттианского концепта «Рейха» с Рейхом национал-социалистов, стало постулирование последними в качества централизующей силы национального приоритета, тогда как Рейх в консервативно-революционной оптике обладал цивилизационным измерением, основанным на альянсе народов, что в гораздо большей степени соответствует актуальному потенциалу международных отношений.

Циничный и уже давно не скрываемый отказ лидирующей сверх-державы признавать за другими государствами уникальнуюсубъектность приводит в наше время к пробуждению их самосознания и возможности построения многополярного мира. Самюэль Хантингтон еще в 90х годах писал, что «глобальная политика стала многополюсной и полицивилизационной». Французский философ, политик и теоретик движения «Новые правые» («NouvelleDroite») Ален де Бенуа выдвигал «концепт плюриверсума», в противовес унификации и гомогенизации мировых процессов.

Основой для построения Больших Пространств становится цивилизационная, культурная общность. Это в первую очередь геополитическое объединение, основанное на фундаментальном противостоянии англо-саксонсокой и евразийскойпарадигм.

ТММ: «Большое пространство оперирует с исторической и сакральной картиной мира. Для теории Больших Пространств субъект – это народ, конкретный органический коллектив».
Народ, противостоящий гражданскому обществу как обезличенной массе постмодерна. «Мыслящее присутствие» - против двухмерной фрагментации, «метаязыка банальности».
Итак, в области международных отношений мы имеем Цивилизации (Хантингтон) – культурное, социологическое объединение ОБЛАСТЬ МО.

Империю же мы предлагаем в качестве наиболее конгениальной Цивилизациям и Большим Пространствам формы политического объединения. Империя представляет собой наднациональное политическое образование, которое, как подчеркивает Ален де Бенуа, «apriori совместимо с разными формами правления», то есть может быть как монархической, так и аристократической или демократической, в соответствии с цивилизационным кодом.

Идея Империи как политической формы цивилизации, концептуально противостоящей Новому Мировому Порядку постмодерна, сейчас представляет из себя преконцепт – по Шмитту, предшествующий правовому статусу в МО. Для полноправного обоснования этих идей и преодоления глобальной сетевой системы, которая автономизируется от какого-либо центра власти, правительства и пространственных императивов, необходимо обращение к интеллектуальному ядру каждой из цивилизаций в процессе противопоставления. Это будет радикальным ответом высшего гуманизма, категорическое «нет» виртуальной пост-реальности.

Американские политологи уже вынуждены признавать начало многополярной эры. Но в качестве серьезных акторов готовы рассмотреть лишь Америку, Европу и Китай, полностью сбрасывая со счетов Евразию. Место для неё отводится лишь в так называемом «втором мире». Но за этим скрывается панический ressantiment к возрождению Хартленда, не собирающегося становиться западной колонией.

Построение четвертого, евразийского полюса требует в первую очередь обнаружения и активизации стратегического центра евразийской цивилизации. Совершенно ясно, что таковым может быть только Россия, которая в сложившейся геополитической ситуации обязана со всей ответственностью взять на себя роль структурирующей оси, «Pivot area». Известнейший французский политолог и геополитик Эмерик Шопрад настаивает на том, что именно Россия является залогом дальнейшего развития событий. От её стратегической ориентации зависит установление многополярного миропорядка.

О стратегическом полюсе цивилизации, в задачи которого входит оформление идеологии, а также разработка стратегического проекта и тактических решений, Александр Дугин в «ТММ» пишет: «Эта инстанция является условной и выводимой чисто умозрительно, как умозрительное пространство, где концентрируются решения, затрагивающие в той или иной степени сферу международных отношений. Этот стратегический полюс и есть полюс многополярного мира, поскольку мир цивилизаций открывается как многополярный именно за счет пересечения интересов или оформления конфликтов, проходящих через инстанцию полюса».

Парадоксальность и отказ от действия прямыми, логически выверенными, чисто западными путями – вот та особенность России, что всегда ужасала и восхищала весь мир. Россия всегда действует не благодаря, а вопреки всем законам и правилам.

Станем ли мы утверждать, что порядок Империи – наше будущее? Мартин Хайдеггер строго разделял понятия Будущего и Грядущего, Прошлого и Бывшего. Только то, что наличествует в со-бытии, имеет свой вечный, непреходящий лейтмотив, неуничтожимо вне зависимости от факта проявления в настоящем.

Империя оперирует с Вечностью. Преходящее для неё глубоко второстепенно. И сейчас, когда туман иллюзий начинает рассеиваться, мы заявляем о своем намерении реконструировать вечный порядок – порядок Империи. 

Геополитика