Солженицын "сидел" как на курорте. Сам говорил и первая жена его

Далеко не все советские граждане в первые годы после Войны могли так жить.
"Ах, ну и сладкая жизнь! Шахматы, книги, пружинные кровати, пуховые подушки, солидные матрацы, блестящий линолеум, чистое белье. Да я уж давно позабыл, что тоже спал вот так перед войной. Натертый паркетный пол. Почти четыре шага можно сделать в прогулке от окна к двери. Нет, серьезно, эта центральная политическая тюрьма - настоящий курорт.
И здесь не рвутся гранаты, не грохочут орудия… Достаточно мне закрыть глаза, и в ушах - их рев в вышине над нашими головами, их протяжный свист, затем отзвуки разрывов. А как нежно посвистывают мины! А как сотрясают все вокруг минометы, которые мы прозвали "доктор Геббельс"! Я вспомнил сырую слякоть под Вордмитом, где меня арестовали и где наши бредут сейчас, утопая в грязи и снегу, чтобы отрезать немцам выход из котла.
Черт с вами, не хотите, чтоб я воевал, - не надо"
A. I. Solshenizyn, op. cit., S. 181.

"Наши бредут, утопая в грязи и снегу." - а у него вот всё в порядке. И даже больше, чем в порядке.

Лучше всего, конечно, об условиях содержания «второго Толстого» прочитать в книге его первой жены Натальи Решетовской «В споре со временем».
Из 5-й главы узнаем, что "на зоне" Солженицын перечитал массу книг,
«Здесь, на "шарашке", в полной мере открылся ему Достоевский. Он обращает моё внимание на Ал. К. Толстого, Тютчева, Фета, Майкова, Полонского, Блока. "Ведь ты их не знаешь",- пишет он мне и тут же, в скобках, добавляет: "Я тоже, к стыду своему"», совершил для себя «открытия в классической музыке», с удовольствием смотрел кинокартины - 
«Чего не хватает - так это театра. Правда, по радио Саня как-то прослушал мхатовскую постановку пьесы А. К. Толстого "Царь Фёдор Иоаннович". "Прекрасная вещь и какой язык! - пишет он мне.- Удастся ли когда-нибудь увидеть это на сцене?"»
«Начал было опять заниматься языками, но так много появилось "чтива на русском языке" ("тут за 2 года всего не расхлебаешь"), что на иностранные языки времени уже не оставалось.» Какая напряжённая жизнь зе-ка!

Вообщем, убедитесь сами:

...Комната, где он работает,- высокая, сводом, в ней много воздуха. Письменный стол - со множеством ящиков - закрывается на подвижные падающие шторки - "канцелярское бюро". Совсем рядом со столом окно, открытое круглые сутки. У стола - колодочка, четыре штепселя. В один из них включена удобная настольная лампа, в другой - собственная электрическая плитка, пользоваться которой можно неограниченно, в третий - хитроумный электрический прикуриватель, чтобы не изводить подаренную мною зажигалку. В четвёртый переносная лампа для освещения книжных полок. Скоро появится здесь и радиопроводка, прямо у рабочего места.

Тут Саня проводит большую часть суток: с 9 утра до конца работы. В обеденный перерыв он валяется во дворе прямо на траве или спит в общежитии. Вечером и утром гуляет, чаще всего под полюбившимися ему липами. А в выходные дни проводит на воздухе 3-4 часа, играет в волейбол.

Общежитие: полукруглая комната с высоким сводчатым потолком бывшего здесь когда-то алтаря. Веером, по радиусам полукруга - двухэтажные кровати. Возле Саниной - на тумбочке - настольная лампа, которую он оборудовал так, чтобы свет не мешал товарищам, а падал только на его подушку. До 12 часов Саня читал. А в пять минут первого надевал наушники, гасил свет и слушал ночной концерт.

На "шарашке" у него завелись новые наушники. А потому свой прежний наушник Саня отдал мне. В шутку я называла его своим "любовником", потому что он всегда был рядом с моей подушкой.
Утром, без четверти восемь, из громких наушников соседей доносился звук, который будил мужа. Это - знакомый ему с детства горн на побудку, начало передачи "Пионерская зорька".

"Наверно никогда ещё я не жил в отношении мелочей быта так налаженно, как сейчас",- писал Саня мне в сентябре 47-го года. И, как ни странно звучат эти слова, от письма веяло каким-то уютом, благополучием, спокойствием. И хотелось, чтобы Саня долго ещё, хорошо бы до самого конца срока, оставался в этом заведении на окраине Москвы, рядом с Останкинским парком.

Спецтюрьма "Марфино" помещалась в старинном здании бывшей семинарии. Долгое время тут был детский дом. А вскоре после войны сюда вселился научно-исследовательский институт связи, для работы в котором стали привлекать и заключённых. Среди них были физики, математики, химики, представители чуть ли не всех научных специальностей.
<...>
Марфинский институт специализировался на исследованиях в области радио- и телефонной связи. Саня работал в нём главным образом как математик. Однако время Сани было посвящено не только этому. Все, кто читал роман "В круге первом", это знают. Солженицын мог выкроить достаточно времени для чтения и самостоятельных занятий.

Работа Сани не требовала от него особого напряжения, но задавала определённый ритм жизни и помогала сокращать время заключения. Настроение у него чаще всего ровное и бодрое. Распорядок жизни строго размерен, и потому дни проходили в работе очень быстро. В одном из писем Саня писал мне: "Работа так заполняет время и мысли, что недели мелькают, как телеграфные столбы мимо поезда".

Из "Круга" мы знаем, что обитатели "шарашки" были вполне сыты. А можно и добавить! Заключённые покупали продукты. Саня покупал себе, например, картошку. То сам варил её или жарил, а то отдавал на кухню испечь в духовке...
Передачи в то время носили скорее символический характер и приурочивались к нашим семейным праздникам.
Что касается вещей, то теперь ему понадобились не валенки и не тёплая одежда, а часы. При арестах часы изымают. А здесь они к нему вернулись! Время снова вернулось.

Годы, проведённые в Марфино, Солженицын старался использовать для пополнения знаний. В какой-то степени в "шарашке" продолжилась мифлийская линия его образования. Соседом его в лаборатории и ближайшим другом вскоре становится Лев Копелев, в прошлом доцент того самого МИФЛИ, позже выведенный в "Круге" под именем Льва Рубина. Беседы с Копелевым, круг его чтения и литературных интересов в какой-то степени влияют на Александра.

В Марфино неплохая библиотека. Кроме того, можно получить всё желаемое по заказу из Ленинской библиотеки. Проблема уже не в том, как раздобыть хорошую книгу, а в том, как отобрать нужное из большого количества.
Начал было опять заниматься языками, но так много появилось "чтива на русском языке" ("тут за 2 года всего не расхлебаешь"), что на иностранные языки времени уже не оставалось.
Что касается художественной литературы, то Саня читал её "с жестоким выбором, только очень больших мастеров".
"Посасываю потихоньку 3-й том "Войны и мира" и вместе с ним твою шоколадку",- пишет муж в октябре 47-го года.
Здесь, на "шарашке", в полной мере открылся ему Достоевский. Он обращает моё внимание на Ал. К. Толстого, Тютчева, Фета, Майкова, Полонского, Блока. "Ведь ты их не знаешь",- пишет он мне и тут же, в скобках, добавляет: "Я тоже, к стыду своему".
С увлечением читает он Анатоля Франса, особо выделяя его "Восстание ангелов". В ту пору он ставит его выше всех французских писателей. Считает, что много потерял, не поняв его в детстве.
Восторгается книгами Ильфа и Петрова "12 стульев" и "Золотой теленок" и со своей любовью к классификации тут же зачисляет их авторов в "прямых наследников Чехова и Гоголя".
Одно из точно избранных направлений - регулярное чтение Далевского словаря, к которому он пристрастился ещё в Загорске. Третий том Даля - в его личном владении - "как с неба свалилось такое золото! Вот уж поистине на ловца и зверь бежит!"
Чтение Даля производит на Саню потрясающее впечатление. Он пишет, что был как бы "плоским двухмерным существом" и вдруг ему "открыли стереометрию".

Когда-то Саня написал мне, что в будущем видит себя только преподавателем.
Но, с другой стороны, узнав, что у Ильи Соломина остались кое-какие его книги и записи, он просит, чтобы Соломин "во что бы то ни стало сохранил томик стихов Есенина и записи по Самсоновской катастрофе 1914 г.пока нельзя будет с рук на руки переслать в Москву, а то как бы не затерялись в дороге".
Значит, мечта об историческом романе не оставлена?!

О "тайных" занятиях Солженицына в то время знали разве что ближайшие друзья его по "шарашке" - Копелев и Панин. Но Солженицын не скрыл их от читателей "Круга первого".- По вечерам, "обложась бутафорией, под затаённо-любящие взгляды Симочки, под добродушное бормотание Рубина" Нержин мельчайшим почерком делал выписки из исторических книг, записывал и свои мысли на крохотных листиках, "утонувших меж служебного камуфляжа".
Постепенно эти занятия начнут соперничать с основной работой, где поневоле приходилось уже "тянуть резину".
Рано или поздно это должно было плохо кончиться!

Пользуясь возможностью слушать радио, Саня начинает усиленно пополнять своё знакомство с музыкой.
Никогда прежде музыка не играла в его жизни такой роли, как в годы, проведённые в "шарашке".
Саня охотно делится со мной своими музыкальными "открытиями", старается перечислить мне всё, что ему особенно нравится. Как-то пишет мне, что с особенным удовольствием прослушал 2-ю часть 2-го концерта Шопена, "Думку" Чайковского, свою любимую "Вальпур-гиеву ночь", цикл Рахманиновских симфоний и концертов. Причём особенно понравилась ему 2-я часть и блестящий финал 2-го концерта Рахманинова. То пишет, что с наслаждением слушал концерт для скрипки Чайковского, "Вальс" Скрябина, "Токкатту" Хачатуряна. А то сообщает об "открытии" двух чудесных сонат, которые были ему дотоле неизвестны: 17-й Бетховена и фа-диез-минорной Шумана.
Со временем обитателям "шарашки" начинают по воскресеньям демонстрировать кинокартины. Саня так по кино соскучился (больше 6 лет не видел), что первый фильм "Сказание о земле Сибирской" просмотрел 2 сеанса подряд.
Чего не хватает - так это театра. Правда, по радио Саня как-то прослушал мхатовскую постановку пьесы А. К. Толстого "Царь Фёдор Иоаннович". "Прекрасная вещь и какой язык! - пишет он мне.- Удастся ли когда-нибудь увидеть это на сцене?" 
<…>
Вместо того, чтоб гулять по шоссе, мы проникали в примыкавший к "шарашке" дворик и, дождавшись обеденного перерыва, в щелку забора наблюдали за отдыхающими зэками: или просто гуляющими, или лежавшими на травке, или играющими в волейбол, и старались отыскать глазами Митю или Саню.
* * *
И так далее. Не жизнь - малина. А ведь Солженицына, судя по его гипотезе о массовых, на треть населения (60 млн), репрессиях, должны были просто пустить в расход, а не тратить государственные деньги на курортные условия в то время, когда народ восстанавливала сильно разрушенную Войной страну.

Немецкие генералы разоблачают ложь Солженицына о советском народе

antisionizm.info

Нет, не зря американцы приютили Солженицына, создали ему все условия для „творчества”. Ведь Александр Исаевич один сделал для Запада больше, чем иной НИИ или мозговой центр. Солженицын создал целые тома откровенной лжи против России, СССР, советских людей. Против нашего многонационального народа.

Писатель Александр Дюков рассматривает лишь два небольших параграфа из творчества Солженицына. И разбивает ложь Исаевича свидетельствами... немецких генералов.
***
«Навалилось еще не виданное на русской памяти поражение, и огромные деревенские пространства от обеих столиц и до Волги и многие мужицкие миллионы мгновенно выпали из-под колхозной власти, и — довольно же лгать и подмазывать историю! — оказалось, что республики хотят только независимости! деревня — только свободы от колхозов! рабочие — свободы от крепостных Указов!

Единственным движением народа было — вздохнуть и освободиться, естественным чувством — отвращение к своей власти. И не «застиг врасплох», и не «численное превосходство авиации и танков» так легко замыкало катастрофические котлы — по 300 тысяч (Белосток, Смоленск) и по 650 тысяч вооруженных мужчин (Брянск, Киев), разваливало целые фронты и гнало в такой стремительный и глубокий откат армий, какого не знала Россия за все 1000 лет, да и, наверно, ни одна страна ни в одной войне, — а мгновенный паралич ничтожной власти, от которой отшатнулись подданные как от виснущего трупа»{155}.

Право, вызывает сомнение — а русский ли человек писал подобное? Если русский — то как не может он не знать о героизме сражавшихся до последнего защитников [104] Брестской крепости, о четырех миллионах добровольцев, вступивших в народное ополчение, о том, наконец, как впервые вермахт наткнулся на ожесточенное сопротивление, какого не встречал ни в Польше, ни в Скандинавии, ни во Франции? Да и иностранные историки прекрасно знают, как обстояло дело — потому что германские генералы и офицеры оставили достаточно воспоминаний о войне на Восточном фронте.

«Русские с самого начала показали себя как первоклассные воины, и наши успехи в первые месяцы войны объяснялись просто лучшей подготовкой, — рассказывал после войны генерал-полковник фон Клейст, чья 1-я танковая группа летом сорок первого наступала на Украине. — Обретя боевой опыт, они стали первоклассными солдатами. Они сражались с исключительным упорством, имели поразительную выносливость и могли выстоять в самых напряженных боях».

«Уже сражения июня 1941 г. показали нам, что представляет собой новая советская армия, — вспоминал генерал Блюментрит, начальник штаба 4-й армии, наступавшей в Белоруссии. — Мы теряли в боях до пятидесяти процентов личного состава. Пограничники и женщины защищали старую крепость в Бресте свыше недели, сражаясь до последнего предела, несмотря на обстрел наших самых тяжелых орудий и бомбежек с воздуха. Наши войска скоро узнали, что значит сражаться против русских...»

На самом деле Брестская крепость держалась не «свыше недели», как пишет Блюментрит, а без малого месяц — до 20 июля, когда последний из ее защитников нацарапал на стене слова, ставшие символом героизма советских солдат летом сорок первого: «Погибаю, но не сдаюсь. Прощай, Родина!»

«Часто случалось, — рассказывал генерал фон Манштейн, командующий 56-м танковым корпусом, — что советские солдаты поднимали руки, чтобы показать, что они сдаются нам в плен, а после того как наши пехотинцы подходили к ним, они вновь прибегали к оружию; или раненый симулировал смерть, а потом с тыла стрелял в наших солдат».

«Следует отметить упорство отдельных русских соединений в бою, — не без удивления писал 24 июня в дневнике начальник генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Гальдер. — Имели место случаи, когда гарнизоны дотов взрывали себя вместе с дотами, не желая сдаваться в плен».

Через пять дней Гальдер поправляет сам себя: это не отдельные случаи. «Сведения с фронта подтверждают, что русские всюду сражаются до последнего человека... Бросается в глаза, что при захвате артиллерийских батарей и т.п. в плен сдаются немногие. Часть русских сражается, пока их не убьют, другие бегут, сбрасывают с себя форменное обмундирование и пытаются выйти из окружения под видом крестьян».

4 июля новая запись: «Бои с русскими носят исключительно упорный характер. Захвачено лишь незначительное количество пленных».

Через месяц боев Гальдер записывает окончательный и крайне неприятный для германского командования вывод, сделанный фельдмаршалом Браухичем: «Своеобразие страны и своеобразие характера русских придает кампании особую специфику. Первый серьезный противник».

К тому же выводу приходит и командование группы армий «Юг»: «Силы, которые нам противостоят, являются по большей части решительной массой, которая в упорстве ведения войны представляет собой нечто совершенно новое по сравнению с нашими бывшими противниками. Мы вынуждены признать, что Красная Армия является очень серьезным противником... Русская пехота проявила неслыханное упорство прежде всего в обороне стационарных укрепленных сооружений. Даже в случае падения всех соседних сооружений некоторые доты, призываемые сдаться, держались до последнего человека».

Министр пропаганды Геббельс, перед началом вторжения считавший, что «большевизм рухнет как карточный домик», уже 2 июля записывает в дневнике: «На Восточном фронте: боевые действия продолжаются. Усиленное и отчаянное сопротивление противника... У противника много убитых, мало раненых и пленных... В общем, происходят очень тяжелые бои. О «прогулке» не может быть и речи. Красный режим мобилизовал народ. К этому прибавляется еще и баснословное упрямство русских. Наши солдаты еле справляются. Но до сих пор все идет по плану. Положение не критическое, но серьезное и требует всех усилий».

«Красная Армия 1941–1945 гг. была гораздо более сильным противником, чем царская армия (Блюментрит лукавит и здесь - речь идёт о царской армии после февраля 1917 года, когда жидо-англосаксы свергли царя и русская армия, просто отказавшись служить иудейскому временному правительству, начала расходиться по домам), ибо она самоотверженно сражалась за идею, — подытоживал Блюментрит. — Это усиливало стойкость советских солдат. Дисциплина в Красной Армии также соблюдалась более четко, чем в царской армии. Они умеют защищаться и стоять насмерть. Попытки их одолеть стоят много крови».

А в речах Гитлера для узкого круга соратников уже в конце сентября начали звучать буквально-таки пораженческие нотки: «Мы должны преследовать две цели. Первое — любой ценой удержать наши позиции на Восточном фронте. Второе — удерживать войну максимально вдалеке от наших границ». Вот о чем начали задумываться в Берлине еще задолго до нашего наступления под Москвой! Вот как нацисты зауважали Красную Армию, которая, если верить Солженицыну со товарищи, разбегалась перед немецкими танками и сотнями тысяч сдавалась в плен!

Правда о том, как сражаются русские, постепенно доходила и в рейх, заставляя немцев задуматься.

«До сегодняшнего дня упорство в бою объяснялось страхом перед пистолетом комиссара и политрука, — писали в служебной записке аналитики СД. — Иногда полное безразличие к жизни истолковывалось исходя из животных черт, присущих людям на Востоке. Однако снова и снова возникало подозрение, что голого насилия недостаточно, чтобы вызвать доходящие до пренебрежения жизнью действия в бою... Большевизм... вселил в большую часть русского населения непреклонную решимость».

Труднее всего доходило до начальника ОКВ фельдмаршала Кейтеля. В мае сорок второго года начальник ОКВ, в угоду фюреру, все еще говорил о том, что русские слишком тупы, чтобы «защищаться и стоять насмерть». Однако к тому времени было уже ясно, что [108] речь идет о непроходимой тупости не советских солдат, а конкретного немецкого фельдмаршала.

Итак, даже германские генералы (за исключением Кейтеля) в один голос говорят о стойкости бойцов РККА тем страшным и жарким летом — а Солженицын (вот уж поистине говорящая фамилия) твердит совсем другое. Буйной фантазии «живого классика» можно и позавидовать, однако в данном конкретном случае она, судя по всему, ни при чем: Александр Исаевич просто излагает тезисы гитлеровской пропаганды, сбрасывавшиеся на нашу территорию миллионами листовок и озвучивавшиеся в радиопередачах. Именно эти «источники» говорили о том, что советские солдаты и командиры сдаются в плен сотнями тысяч, потому что не желают поддерживать кровавый жидобольшевистский режим; и надо сказать, что в те дни, когда противник захватывал один город за другим, это могло показаться правдоподобным.

Однако уже к концу сорок первого немцы были вынуждены скорректировать свою пропаганду и признать, что Красная Армия вовсе не собирается ни сдаваться, ни поворачивать штыки против советского строя. И лишь один-единственный человек и десятилетия спустя твердит о массовой измене наших солдат упорнее, чем сам доктор Геббельс, — и зовется при этом живым классиком русской литературы. 

Ложь А.И. Солженицына. Для чего писался "Архипелаг ГУЛАГ"?

 Геополитика

Источник

Думаю многие читали произведения А. Солженицына, даже зачитывались, особенно в конце 80-х и в 90-е, когда писатель вернулся из изгнания и был очень популярен. Тогда мы в его рассказах пытались увидеть всю правду о жизни "неугодных" в советский период.
Однако с течением времени произведения А. Солженицына стали рассматриваться под другим углом. Появились версии о том, что автор все придумал, хоть и сам стал жертвой репрессии и отбывал наказание в ГУЛАГе, либо все это написано им по заказу, для внушения читателю отвращения и ненависти к советской власти и всему, что с ней связано. Да, я согласен, что не все так было гладко, но когда в стране была разруха и она стояла на краю пропасти, чем вам не способ воздействия на массы умов, через произведения тогда популярного автора-диссидента.
На эту тему есть интересные рассуждения писателя В.К. Алмазова, которые я хочу представить на ваш суд. Перед рассказом о том, как бывшие зэки обсуждали тогда еще подпольное "творение" Солженицына, автор пишет, что писатель честно отработал свои 30 серебрянников за ложь, благодаря которой русские стали ненавидеть своё прошлое и своими руками уничтожили свою страну. Народ без прошлого - отброс на своей земле. Подмена истории - один из способов ведения холодной войны против России.

"СОВЕСТЬ НАЦИИ" либерастов ДЕМОКРАТОВ... соЛЖЕЦ

Дутов Андрей добавил 6 новых фото.

анекдот в тему: "Блох блохе говорит: вот разбогатеем собаку купим"
"СОВЕСТЬ НАЦИИ" либерастов ДЕМОКРАТОВ...
Демократ выражает и защищает мнение народа, а не узкой корыстной прослойки...)))
"...мне безразлично было, чем закончится Отечественная война: победили бы немцы - ну и что! Сняли бы, портреты с усами и повесили бы портреты с усиками. Всего и делов!" - СОЛЖЕНИЦЫН или СТУКАЧОК по ОПЕРАТИВНОЙ КЛИЧКЕ - ВЕТРОВ
комментарий: "В институте, во время доклада о Сталинских репрессиях, старенькому "преподу", я сослался на лагерный опыт Солженицина. "Дед" аж взревел от ярости! - "На кого ты ссылаешься? На этого стукача и кумовского прикормыша? Да хер бы он лагерь пережил, если-бы не стучал! Его-ж из лагеря в лагерь гоняли, чтоб свои не придушили! Сидел я с ним!"

Наталья СОЛЖЕНИЦЫНА после смерти мужа подтвердила, что тот шакалил на администрацию ГУЛАГа. 

- Недавно праздновали юбилей Александра Солженицына. Его возвели в ранг чуть ли не вершителя народных судеб, а вы на нем и его сочинениях камня на камне не оставили! Почему?
- В свое время я с большим вниманием и даже сочувствием прочитал его «Один день Ивана Денисовича». И не раз весьма одобрительно говорил об этой повести. Да разве я один! И Симонов, и Маршак, и Чуковский, и Бакланов... Хорошо отозвался Шолохов. Но его «Архипелаг ГУЛАГ»- это доказательство того, что лучшие сорта лжи фабрикуются из полуправды. А теперь это сочинение внедряют в беззащитные головы школьников. Оно требуется властям для охаивания всего советского. Для этого же и демократам нужно.

Его нахваливает Борис Немцов, взывает: «Читайте Солженицына!» Но кто, скажите, будет читать эту трехтомную тягомотину? Вдова сократила его для школьников в четыре раза. Медвежью услугу оказала покойнику. Теперь-то один томик одолеть можно. И прочитавшим будет понятно, сколько там невежества и вранья, ненависти и тупоумия! Представьте, там написано, что «из-за лесов и болот Наполеон не нашел Москвы». Как это мог написать русский человек с высшим образованием? Ведь каждый четвероклассник знает и о Бородинской битве, и о пожаре Москвы, и о бегстве и гибели армии Наполеона. Одна такая нелепость в книге наводит на мысль, что к ней приложило руку ЦРУ. А чего стоит его заявление, что ему безразлично было, чем закончится Отечественная война: победили бы немцы - ну и что! Сняли бы, говорил, портреты с усами и повесили бы портреты с усиками. Всего и делов! Он был лагерным стукачом под фамилией Ветров и сам признался в этом в «Архипелаге...». Его вдова, пытаясь как-то мужа обелить, говорит, что вот, мол, он же сам признался. А так никто бы об этом и не узнал. Смешно до глупости! В КГБ остались же документы, которые и были опубликованы сперва за границей, потом у нас. Я привожу один доносик в своей книге о СоЛЖЕницене. Этот донос привел к гибели нескольких заключенных.

Да, вот она совесть нации...
- Если этот нобелевский лауреат писал, что в советских зверинцах хищников кормили приговоренными к расстрелу живыми классовыми врагами, о чем можно вообще говорить! Или что «роту заключенных около ста человек за невыполнение нормы загнали на костер - и они сгорели!» Это же болезненный бред.
- Как же тогда можно оценивать присуждение Солженицыну в 1970 году Нобелевской премии?
- Да иначе и не могло быть. Вот если бы не присудили, это была бы загадка. Так сложилось и с Нобелевской премией Пастернаку, роман которого превратили в знамя антисоветчины.
Кстати, Владимир Набоков очень точно охарактеризовал этот роман, назвав его «исторической фальшивкой». И Анна Ахматова резко осудила «Доктора Живаго». А вот Шолохову дали Нобелевскую премию за «Тихий Дон» по делу. Но они это сделали вынужденно, чтобы выглядеть приличней в глазах мирового сообщества.
Да, вот она совесть нации...
- Если этот нобелевский лауреат писал, что в советских зверинцах хищников кормили приговоренными к расстрелу живыми классовыми врагами, о чем можно вообще говорить! Или что «роту заключенных около ста человек за невыполнение нормы загнали на костер - и они сгорели!» Это же болезненный бред.
- Как же тогда можно оценивать присуждение Солженицыну в 1970 году Нобелевской премии?
- Да иначе и не могло быть. Вот если бы не присудили, это была бы загадка. Так сложилось и с Нобелевской премией Пастернаку, роман которого превратили в знамя антисоветчины.
Кстати, Владимир Набоков очень точно охарактеризовал этот роман, назвав его «исторической фальшивкой». И Анна Ахматова резко осудила «Доктора Живаго». А вот Шолохову дали Нобелевскую премию за «Тихий Дон» по делу. Но они это сделали вынужденно, чтобы выглядеть приличней в глазах мирового сообщества.

В 1993 году Булат ОКУДЖАВА с радостью и удовольствием принял расстрел ельциноидами двух тысяч мирных защитников Верховного Совета. Актёр Владимир ГОСТЮХИН вспоминает, что когда об этом узнали в Минске, куда бард приехал на гастроли, то на ступенях филармонии били его пластинки.
- Среди тех, кого вы сурово критиковали, был и Булат Окуджава.
- Архимандрит Тихон (Шевкунов) выпустил интересную книгу «Несвятые святые». Неожиданно нахожу там среди «святых» Окуджаву. Пишу архимандриту письмо, знает ли он о том, что Окуджава приветствовал расстрел российского парламента? И открыто заявил в газете: «Смотрел на это с наслаждением». Известно ли архимандриту, что Окуджава называл себя фашистом, воевавшим против фашистов? Или что его почему-то «удручают размеры нашей страны»?
- Как тогда прикажете оценивать роль в нашей истории других видных общественных деятелей, которых именуют «совестью нации»? Допустим, академика Дмитрия Лихачева?
- Он немало сделал в области изучения древнерусской литературы, за что и получил в свое время Сталинскую премию и множество орденов. Но то, что он говорил по телевидению до и после контрреволюции, решительно противоречит одно другому. К примеру, раньше вспоминал, что когда сидел в Соловках, если ему нужно было поработать в библиотеке с книгами и документами, то писал заявление с просьбой отпустить на неделю-другую в Ленинград. И его отпускали. И он ходил по театрам, библиотекам, на свидания. Потом возвращался на каторгу... Но потом, уже в эти окаянные дни, рассказывал, что однажды его чуть не расстреляли. За что? Неизвестно. Дальше - еще интереснее. Мол, спрятался он от преследователей за поленницей дров. Да так хорошо спрятался, что не нашли даже с собакой. А на другое утро все и забыли, что его полагается расстрелять.
Или взять такой факт. Лихачев почему-то все время утверждал, что был в советское время невыездным. Но в Иностранной комиссии Союза писателей издавался информационный бюллетень, где отмечались все заграничные поездки его членов. Так вот, я насчитал там десятка полтора поездок за границу «невыездного» академика. Не исключено, что ездил он еще туда и по линии Академии наук. Вот такая «совесть нации».
Академик Андрей САХАРОВ бросил науку и перешёл в диссиденты после женитьбы на Елене БОННЭР, которая быстро сделала из гениального физика полоумного лирика
- О Сахарове можно говорить, как о блаженном. Выступил однажды академик на страницах канадской газеты «Сitizen». Наплел там, будто наши летчики расстреливали с самолетов своих же товарищей, попавших в плен к афганцам. Хорошо помню ответную публикацию возмущенных воинов-«афганцев» на страницах «Комсомолки». А вскоре на одном из заседаний Съезда народных депутатов академика спросили, откуда, мол, такая жуткая информация? Слышал по радио, говорит. По какому радио? Не помнит. Когда это было? Забыл. Ну, а какие-нибудь имена, названия воинских частей, географические названия сохранились в памяти? Ничего не смог назвать!
Его и сослали в Горький, чтоб не болтал в таком духе, давая бесчисленные интервью иностранным газетам. Болтунов, порочащих Родину, от нормальных людей нужно изолировать. И сейчас полезно было бы сослать таких, как Сванидзе и Млечин, куда-нибудь, извините, в Пизу.
писатель, философ, публицист Владимир БУШИН

То ли юбилей, то ли фальстарт. (Солженицын)

narpolit.ru

                                                          То ли юбилей, то ли фальстарт
Оценивать Солженицына будем по делам его единомышленников.
                                                      
Очередной тур страстей по Солженицину начался громко и скандально. Вроде бы безобидный повод – президентский указ о подготовке к празднованию 100-летнего юбилея писателя – как минимум, озадачил губернаторов по всей стране. Ведь именно на них возложена обязанность готовиться к сему празднику, что ожидается аж в… 2018 году.
Юбилей писателя – штука не столь сложная, как гособоронзаказ, который действительно надо планировать заранее и на годы вперёд; так что губернаторы, надо полагать, с такой задачей стравятся. И оргкомитеты, какие надо, создадут, и план мероприятий напишут.
А скандал, собственно, случился чуть позже, когда главный редактор «Литературной газеты» Юрий Поляков, опубликовал на портале газеты «Культура» свой комментарий, в котором призвал не возвеличивать Солженицына.

«Заблаговременный» предъюбилейный ажиотаж в связи с приближающимся столетием Солженицына, на мой взгляд, выглядит в какой-то мере неуместным, - писал Поляков. - Никто не предлагает вычеркнуть Солженицына из списка выдающихся соотечественников, но и культовую фигуру из него лепить явно не следует… чтобы деятели культуры молодого поколения не делали для себя заведомо порочных выводов. В противном случае власть всегда будет видеть перед собой потенциал для очередного «болота»... Непонятно, почему 100-летия годовщина крупнейших русских писателей, не ссорившихся столь всемирно с советской властью (Леонова, Шолохова, Твардовского), отмечались весьма скромно в сравнении с планами празднования предстоящего юбилея автора «Красного колеса…»
Вот тут и случилась истерика в «широких кругах» московской культурной и околокультурной «элиты». Главным оппонентом Полякова выступила вдова писателя, Наталия Солженицина, которая была «возмущена бесчестной клеветой в адрес Солженицына». Подлил масла в огонь актёр театра и кино Миронов, назвав Полякова подлецом...
Детали и хитросплетения очередной интеллигентской свары можно перечислять долго, но не в них суть. Дело в том, что Поляков затронул именно сущностный вопрос, тот, о существовании которого вообще не принято вспоминать и уж тем более «разбирать по косточкам» – о политической и, если хотите, исторической роли Солженицина в жизни нашей страны.
Чтобы понять сущность предмета, надо знать его назначение. Поэтому, не касаясь литературного творчества как такового, придётся вспомнить, кто и для чего явил Солженицына русскому читателю.
Солженицын как литератор был использован Хрущёвым и его окружением как инструмент антисталинской пропаганды, реабилитации жертв репрессий и прикрытия массовой чистки кадров, политически неугодных самому Хрущёву. Можно уверенно говорить о том, что Хрущев не столько ликвидировал «культ личности», сколько создал почву для «бунта номенклатуры», разрушившей впоследствии собственное государство.
Кроме того, Хрущев решал важнейшую лично для себя задачу: он «топил» Сталина для того, чтобы спрятать собственные, по локоть в крови, руки. Поэтому среди действительно честных и информированных людей Хрущёв и его затеи не вызывали ничего, кроме чувства отвращения. Не была исключением и писательская среда: оттепель оттепелью, но откровенно бить и топтать свою страну литераторы того времени ещё брезговали.
Нового «классика» пришлось лепить «из того, что было». Солженицын осаждал редакции со своими лагерными мемуарами. Вариант сочли идеальным: интеллигент, «репрессированный сталинской контрразведкой», обвиняет «сталинских палачей» и «культ личности». В результате была дана команда довести авторский текст до читаемого состояния. Это удалось не вполне; до сих пор приходится втолковывать читателям, что Солженицын пишет «особо высокохудожественным» языком, до восприятия которого не все ещё доросли.
Таким образом, благодаря политическому заказу Солженицын был назначен писателем, а «Один день Ивана Денисовича» опубликован миллионным тиражом. Так возник новый жанр литературы – заказной роман-донос.
После отставки Хрущёва для Солженицына настали нелёгкие времена. Спрос на лагерные мемуары сошёл на нет. Зато писателем заинтересовались зарубежные заказчики, которым были нужны новые «персонажи с дудочками», способные повести за собой гордых, но недалёких советских завлабов и товароведов. Собственно, именно в те годы произошёл переход от прямой конфронтации к доктрине «разложения изнутри».
Генералам психологической войны были нужны культовые фигуры, копирующие и пародирующие главных персонажей советского пантеона. Были нужны идейные оппозиционеры, способные выполнять роль коллективного агитатора. Этим требованиям соответствовали двое – Солженицын и Сахаров.
После утверждения кандидатуры Солженицына на «раскрутку» в его судьбе начались настоящие чудеса. На персональную рекламу автора были брошены силы не только «голосов», но и всего медиа-комплекса Запада. Была использована эффективная тактика: по-голливудски закрученный сценарий включал тайный вывоз из-за «железного занавеса» «гениальной рукописи», шумное её издание, провоцирующее советские власти на псевдорепрессивную реакцию...
Если хотя бы приблизительно оценить ресурсы, за долгие годы «вбитые» в Солженицына, станет очевидно, что это была самая дорогая и длительная в мировой истории реклама литературных произведений. А ведь при массированной рекламе теряет значение даже сам объект рекламной кампании, остается только рефлекс, «якорь», навязанный поведенческий отклик. Как и в шоу-бизнесе, брэнд «гениального писателя» не идентичен ни самому автору, ни его таланту.
С момента издания «Гулага» Солженицын перестал быть самостоятельным явлением. Он был и остается пусть важной, но зависимой частью масштабного антисоветского, а впоследствии и антирусского проекта. При Горбачёве на раскрутку Солженицына, именно как части этого проекта, были брошены ресурсы СМИ всего Советского Союза. Проект победил, и Солженицын с «советами по обустройству» въехал в Россию...

Повышенное внимание как представителей власти, так и «узких кругов» в персоне Солженицина наводит на нерадостные размышления: выходит, что запущенный когда-то проект продолжает действовать. Об этом, по сути, и сказал Юрий Поляков, напомнив про потенциал для очередного «болота».

Именно поэтому о Солженицыне и его творчестве в принципе нельзя говорить в отрыве от его участия в этом проекте. К побочным «достижениям» именитого автора можно отнести пропаганду лагерной субкультуры, в определённой мере подготовившую криминальную революцию в России.
Литературоведение – стезя скользкая и двусмысленная: что бы ни говорили критики, каждому читателю нравится и видится своё. К тому же, каждый считает свои намерения и интересы неизменно благими. Поэтому критиковать крайне уязвимые тексты Солженицина не имеет никакого смысла. Солженицын – это просто фрагмент идеологии, которую в той или иной степени разделяет часть нашего общества. Соответственно, отношение к автору – не вопрос личного вкуса, а своего рода «политический маркер», характерный для лиц с определенными убеждениями. И оценивать Солженицына стоит не по словам, а по делам его единомышленников.
А вот дела… Ох, дела…
Административная, коммерческая и пропагандистская «элита» России и поддерживающие её социальные слои почти поголовно состоят из почитателей этого автора. Авторитет Солженицына, что характерно, особенно высок на Украине и в Прибалтике, а также в элитах восточноевропейских стран, выращенных в рамках аналогичных проектов. Слова писателя давно стали делами, очень нехорошими…
А мы всё еще размышляем, нужен или не нужен в России культ этого автора.

Александр Дмитриев

Я бы сказал о Солженицыне "суждены нам благие порывы" (хотя, кто знает, что за порывы и мысли вели этого человека) и сразу вспоминаю, что "благими намерениями дорога в ад вымощена"... 

КАК СИДЕЛ В ЛАГЕРЕ «ПРОЛЕТАРИЙ» СОЛЖЕНИЦЫН

Автор: ttolk.ru

ВОСПОМИНАНИЯ САМОГО СОЛЖЕНИЦЫНА, ЕГО ЖЕНЫ И ДРУЗЕЙ ПОКАЗЫВАЮТ, ЧТО ПОСЛЕВОЕННЫЙ ГУЛАГ БЫЛ ОТНОСИТЕЛЬНО ЛИБЕРАЛЬНЫМ: ЗЕКИ (ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ, САМ БУДУЩИЙ ПИСАТЕЛЬ) ИМЕЛИ РЕГУЛЯРНЫЕ СВИДАНИЯ, ПОСЫЛКИ, ЧИТАЛИ КНИГИ. ИХ ХОРОШО КОРМИЛИ. В НЫНЕШНЕМ ФСИНЕ УСЛОВИЯ – КУДА СТРОЖЕ.

Писатель Владимир Бушин в 2005 году в своей книге «Александр Солженицын. Гений первого плевка» собрал множество фактов о жизни этого русского писателя, нобелевского лауреата. В своей работе Бушин опирался только на факты – воспоминания самого Солженицына и его близких. Несколько глав книги посвящены пребыванию Александра Исаевича в ГУЛАГе, точнее в тюрьмах и «спецобъектах». Мы опускаем в этих отрывках из книги рассуждения Бушина о моральном облике Солженицына, и приводим только сухие факты:

«О жизни в неволе очень много говорит работа, которую приходится выполнять, её условия. В 1970 году в биографии для Нобелевского комитета он писал о своих лагерных годах: «Работал чернорабочим, каменщиком, литейшиком». А через пять лет, выступая перед большим собранием представителей американских профсоюзов в Вашингтоне, начал свою речь страстным обращением: «Братья! Братья по труду!» И опять представился как пролетарий: «Я, проработавший в жизни немало лет каменщиком, литейщиком, чернорабочим…» Американцы слушали пролетария, затаив дыхание.

Приобщение Александра Исаевича к физическому труду произошло в самом конце июля 1945 года, когда, находясь в Краснопресненском пересыльном пункте, он начал ходить на одну из пристаней Москвы-реки разгружать лес. Солженицына никто здесь не вынуждал, он признаёт: «Мы ходили на работу добровольно». Более того, «с удовольствием ходили».

Но у будущего нобелиата при первой же встрече с физическим трудом проявилась черта, которая будет сопровождать его весь срок заключения: жажда во что бы то ни стало получить начальственную или какую иную должностишку подальше от физической работы. Когда там, на пристани, нарядчик пошел вдоль строя заключенных выбрать бригадиров, сердце Александра Исаевича, по его признанию, «рвалось из-под гимнастерки: меня! меня! меня назначить!..». Но пребывание на пересылке дает возможность зачислить в его трудовой стаж пролетария лишь две недели.

Затем – Ново-Иерусалимский лагерь. Это кирпичный завод.

Застегнув на все пуговицы гимнастерку и выпятив грудь, рассказывает герой, явился он в директорский кабинет. «Офицер? – сразу заметил директор. – Чем командовали?» – «Артиллерийским дивизионом!» (соврал на ходу, батареи мне показалось мало). – «Хорошо. Будете сменным мастером глиняного карьера».

Так добыта первая должностишка. Солженицын признаётся, что, когда все работали, он «тихо отходил от своих подчиненных за высокие кручи отваленного грунта, садился на землю и замирал».

Как пишет Решетовская, цитируя его письма, на кирпичном заводе муж работал на разных работах, но метил опять попасть «на какое-нибудь канцелярское местечко. Замечательно было бы, если бы удалось».

Мечту сумел осуществить в новом лагере на Большой Калужской (в Москве), куда его перевели 4 сентября 1945 года. Здесь ещё на вахте он заявил, что по профессии нормировщик. Ему опять поверили, и благодаря выражению его лица «с прямодышашей готовностью тянуть службу» назначили, как пишет, «не нормировщиком, нет, хватай выше! – заведующим производством, т.е. старше нарядчика и всех бригадиров!»

Увы, на этой высокой должности энергичный соискатель продержался недолго. Но дела не так уж плохи: «Послали меня не землекопом, а в бригаду маляров». Однако вскоре освободилось место помощника нормировщика. «Не теряя времени, я на другое же утро устроился помощником нормировщика, так и не научившись малярному делу». Трудна ли была новая работа? Читаем: «Нормированию я не учился, а только умножал и делил в своё удовольствие. У меня бывал и повод пойти бродить по строительству, и время посидеть».

В лагере на Калужской он находился до середины июля 1946 года, а потом – Рыбинск и Загорская спецтюрьма, где пробыл до июля 1947 года. За этот годовой срок, с точки зрения наращивания пролетарского стажа, он уже совсем ничего не набрал. Почти всё время работал по специальности — математиком. «И работа ко мне подходит, и я подхожу к работе», – с удовлетворением писал он жене.

С той же легкостью, с какой раньше он говорил, что командовал дивизионом, а потом назвался нормировщиком, вскоре герой объявил себя физиком-ядерщиком. Ему и на этот раз поверили!

В июле 1947 года перевели из Загорска опять в Москву, чтобы использовать как физика. Его направили в Марфинскую спецтюрьму – в научно-исследовательский институт связи. Это в Останкине.

В институте кем он только не был — то математиком, то библиотекарем, то переводчиком с немецкого (который знал не лучше ядерной физики), а то и вообще полным бездельником: опять проснулась жажда писательства, и вот признается: «Этой страсти я отдавал теперь все время, а казённую работу нагло перестал тянуть».

Условия для писательства были неплохие. Решетовская рисует их по его письмам так: «Комната, где он работает, – высокая, сводом, в ней много воздуха. Письменный стол со множеством ящиков. Рядом со столом окно, открытое круглые сутки…»

Касаясь такой важной стороны своей жизни в Марфинской спецтюрьме, как распорядок дня, Солженицын пишет, что там от него требовались, в сущности, лишь две вещи: «12 часов сидеть за письменным столом и угождать начальству». Вообще же за весь срок нигде, кроме этого места, рабочий день у него не превышал восьми часов.

Картину  дополняет Н. Решетовская: «В обеденный перерыв Саня валяется во дворе на травке или спит в общежитии. Утром и вечером гуляет под липами. А в выходные дни проводит на воздухе 3-4 часа, играет в волейбол».

Недурно устроено и место в общежитии — в просторной комнате с высоким потолком, с большим окном. Отдельная кровать (не нары), рядом — тумбочка с лампой. «До 12 часов Саня читал. А в пять минут первого надевал наушники, гасил свет и слушал ночной концерт». Оперу Глюка «Орфей в аду»…

Кроме того, Марфинская спецтюрьма — это, по словам самого Солженицына, ещё и «четыреста граммов белого хлеба, а черный лежит на столах», сахар и даже сливочное масло, одним двадцать граммов, другим сорок ежедневно. Л. Копелев уточняет: за завтраком можно было получить добавку, например, пшённой каши; обед состоял из трех блюд: мясной суп, густая каша и компот или кисель; на ужин какая-нибудь запеканка. А время-то стояло самое трудное — голодные послевоенные годы…

Солженицын весь срок получал от жены и её родственников вначале еженедельные передачи, потом – ежемесячные посылки. Кое-что ему даже надоедало, и он порой привередничал в письмах: «Сухофруктов больше не надо… Особенно хочется мучного и сладкого. Всякие изделия, которые вы присылаете, – объедение». Жена послала сладкого, и вот он сообщает: «Посасываю потихоньку третий том «Войны и мира» и вместе с ним твою шоколадку…»

Страстью Солженицына в заключении стали книги. В Лубянке, например, он читает таких авторов, которых тогда, в 1945 году, и на свободе достать было почти невозможно: Мережковского, Замятина, Пильняка, Пантелеймона Романова:

«Библиотека Лубянки – её украшение. Книг приносят столько, сколько людей в камере. Иногда библиотекарша на чудо исполняет наши заказы!»

А в Марфинской спецтюрьме Солженицын имел возможность делать заказы даже в главной библиотеке страны — в Ленинке.

В заключении Солженицын приохотился и писать. «Тюрьма разрешила во мне способность писать, – рассказывает он о пребывании в Марфинском научно-исследовательском институте, – и этой страсти я отдавал теперь всё время, а казённую работу нагло перестал тянуть».

Свидания с родственниками проходили на Таганке, в клубе служащих тюрьмы, куда арестантов доставляли из других мест заключения. Н. Решетовская так описывает одно из них: «Подъехала никакая не «страшная машина», а небольшой автобус, из которого вышли наши мужья, вполне прилично одетые и совсем не похожие на заключенных. Тут же, ещё не войдя в клуб, каждый из них подошел к своей жене. Мы с Саней, как и все, обнялись и поцеловались и быстренько передали друг другу из рук в руки свои письма, которые таким образом избежали цензуры».

И ещё один отрывок из книги Бушина, уже не относящийся к заключению писателя, но хорошо показывающий восприятие Солженицына самого себя как мессии:

«Такой случай, имевший место под новый 1962 год. Поехал с женой из Рязани в Москву, чтобы там у Теуша спрятать свои рукописи. В праздничной электричке какой-то пьяный хулиган стал глумиться над пассажирами. Никто из мужчин не противодействовал ему: кто был стар, кто слишком осторожен. Естественно было вскочить мне — недалеко я сидел, и ряшка у меня была изрядная. Но стоял у наших ног заветный чемоданчик со всеми рукописями, и я не смел: после драки неизбежно было потянуться в милицию… Вполне была бы русская история, чтоб вот на таком хулигане оборвались бы мои хитрые нити. Итак, чтобы выполнить русский долг, надо было нерусскую выдержку иметь».

Кто Вы господин Солженицин?

Творчество и жизненный путь писателя, драматурга Александра Солженицына всегда вызывали много жарких споров и обсуждений. Одни называют и называли его великим русским писателем и активным общественником, другие — подтасовщиком исторических фактов и хулителем Родины. Однако истина, наверное, всегда где-то посередине и всегда где-то совсем рядом.

Почти на протяжении 20 лет российские министры и президенты открыто в лицо называли Солженицына великим русским писателем. И он даже для приличия ни разу не возразил этому. Равно он не протестовал против титулов "Лев Толстой ХХ века" и "Достоевский ХХ века". Сам себя Александр Исаевич скромно именовал "Антилениным".

Правда, подлинный титул "великий писатель" у нас в России присваивался только его величеством Временем. И, судя по всему, Время уже вынесло свой приговор. Любопытно, что жизнь Пушкина, Толстого, Достоевского, Чехова досконально известна литературоведам и историкам буквально по дням. И если они о чем-то спорят, то по мелочам.

Читатель без труда может узнать за что, когда и как подвергались правительственным репрессиям наши писатели. Когда и какими тиражами издавались их книги. Каков был реальный успех (продаваемость) этих книг. Какой авторы получали гонорар. На какие средства, к примеру, Чехов купил усадьбу Мелихово. Сколько Пушкин потратил на вино в январе 1837 года. Ну, а жизнь Солженицына — это скандалы, эпатаж, триумфы и море белых пятен, причем именно в самых поворотных моментах его биографии.

Жизнь Солженицына состоит из одних тайн. Начнем хотя бы со шрама, немного наискосок пересекающего его лоб к переносице. Фронтовое ранение, следы пыток на Лубянке? Биограф Солженицына Ржезач утверждает, что это ему врезал одноклассник Шурик Коган за антисемитские высказывания. А, может, Ржезач врет? Тогда почему ни это, ни другие высказывания ни Солженицын, ни его семья не опровергают и не выдают иные версии? Кстати, ни в тюрьме, ни в лагере его ни разу и пальцем не тронули.

А почему 9 февраля 1945 года капитан Красной армии командир батареи звуковой разведки был арестован СМЕРШ и отправлен в Лубянскую тюрьму? Солженицын утверждает, что причиной ареста стали письма родным и Виткевичу, в которых он резко критиковал Сталина и советский строй. Пардон! Так как же сей капитан не знал, что даже солдатские письма ВСЕ (!) до единого просматриваются военной цензурой. А тут комбат, ведающий секретной аппаратурой! Он что, камикадзе? Сам захотел в ГУЛАГ, а то и под высшую меру? Что-то не складывается, а тут еще достоверно известно, что он еще за много месяцев до ареста отправлял аналогичные письма. У его биографов и тех, кто сидел с ним вместе, например, Л. А. Самутина возникли весьма нелестные для великого писателя версии.

7 июля 1945 г. Солженицын был приговорен Особым совещанием к 8 годам исправительно-трудовых лагерей и вечной ссылке по окончании срока заключения (по статье 58, пункт 10, часть 2, и пункт 11 Уголовного Кодекса РСФСР).

С августа 1945 г. по июль 1947 г., то есть менее чем за два года, его 5 раз (!) переводили из одного места заключения в другое. Так, в сентябре 1946 г. его направили в закрытое конструкторское бюро ("шарашку") при авиамоторном заводе в Рыбинске, через пять месяцев, в феврале 1947 г., — на "шарашку" в Загорск, 9 июля 1947 г. — в "шарашку" в Марфино.

Подобные "путешествия" мне совершенно непонятны, а никого из биографов Солженицына они просто не заинтересовали. Ну, работал человек со звукометрическими приборами, обслуживание которых к 1945 г. было весьма несложно. Ну, преподавал математику в школе. А чего ему делать в моторостроительном КБ — пол подметать? Или в приборостроительном КБ в Загорске?

В Марфино же находилась "Лаборатория № 8", где работали над созданием секретных систем связи. Замечу, что "ядерный чемоданчик" российского президента сделали именно в оной организации.

Но когда Солженицын учился криптографии, радиоэлектронике, шифровальному делу? И если в Марфино работали ряд гуманитариев типа Льва Копелева (в "Круге первом" Рубин), то в качестве переводчиков и лингвистов. Благо, в Марфино было свезено множество иностранной аппаратуры из Германии и США, и, разумеется, специальная литература на иностранных языках.

А что там делал Исаич? Ряд журналистов и солагерников Солженицына обвиняли его в стукачестве. Солженицын оправдывался весьма невнятно. В частности, он признал, что был осведомителем, но ни одного доноса не написал. Бывшие лагерники и офицеры госбезопасности в один голос опровергают возможность подобной ситуации.

Но вот Солженицын в 1974 г. оказывается в Швейцарии, а в апреле 1976 г. — в США. Ну, в "свободном мире" можно не таиться от публики и журналистов. Но и там жизнь Солженицына известна лишь фрагментами. Вот, к примеру, летом 1974 г. на гонорары от "Архипелага ГУЛАГ", Солженицын создал "Русский общественный Фонд помощи преследуемым и их семьям" для помощи политическим заключенным в СССР (посылки и денежные переводы в места заключения, легальная и нелегальная материальная помощь семьям заключенных).

"Архипелаг" был издан тиражом 50 тысяч экземпляров. Советские СМИ в то время острили по поводу неликвидных залежей книг Солженицына в книжных магазинах Запада. Одним из секретов Солженицына и ЦРУ является соотношение проданных к числу уничтоженных экземпляров книг Солженицына.

Ну, ладно, предположим, что все 50 тысяч были проданы. Но каков же был гонорар? В 2000–2012 гг. ежегодный суммарный тираж моих книг зачастую превышал 50 тыс. экземпляров, причем, все книги были изданы в частных издательствах. А гонорар за книгу в 200-300 страниц, выпущенную тиражом 4-12 тыс. экземпляров, составлял 20-30 тыс. рублей, а при таком же тираже за книгу в 600-700 страниц — около 40 тыс. рублей. Выпустив 10-14 таких книг в год, жить можно, но более чем скромно. Не хватит даже на ремонт квартиры или дачи.

И это не только в "демократической" России. В 1970-х годах в Австралии не было ни одного профессионального писателя, то есть все они подрабатывали еще чем-то. В Швеции было 8 профессиональных писателей. Любопытно, что в США в конце ХХ века придумали аналог советского "Союза писателей" с его литфондом. То есть писатель где-то преподает — в университетах или в каких-то учебных центрах для начинающих писателей. Таким образом идет "подкормка" тех, кто пишет угодные государству и бизнесу труды.

А вот Солженицын, в отличие от Евтушенко и многих других, нигде не преподавал. Тем не менее, в 1976 г. он приобрел дорогое поместье площадью 50 акров (!) в штате Вермонт. Вместе с поместьем был куплен большой деревянный дом с мебелью и прочим оборудованием. Рядом Солженицын возводит "для работы" большой трехэтажный дом и еще ряд строений.

Сыновья Солженицына учатся в дорогих частных школах. Исаич содержит большой штат прислуги и охранников. Естественно, их число и оплата засекречены. Однако очевидцы видели в его квартире в Швейцарии круглосуточно дежуривших двух чемпионов по каратэ.

Но, может, Солженицыну помогали богатые русские эмигранты? Нет! Наоборот, он помогает всем сам, основывает фонды, содержит газеты, как, например, "Наша страна" в Буэнос-Айресе.

"Где деньги, Зин?" Ах! Нобелевская премия! И тут вновь "top secret": премию получил, но сколько и куда пошло? Для сравнения, Михаил Шолохов, удостоенный Нобелевской премии по литературе, в 1965 г. получил 62 тыс. долларов. Этого не хватит даже на покупку поместья и постройку дома. И бизнесом Исаич вроде не занимался. Так и жил наш новый Толстой без Ясной поляны и Михайловского, но куда богаче Льва Николаевича и Александра Сергеевича.

Мне скажут, зачем считать деньги в кармане великого русского патриота? Ну что ж, обратимся к идеологии Солженицына.

В мае 1974 г. Солженицын говорил: "Поеду в США, буду говорить в сенате, буду беседовать с президентом, хочу уничтожить Фулбрайта и всех сенаторов, которые намереваются идти на соглашения с коммунистами. Я должен добиться, чтобы американцы усилили давление во Вьетнаме".

И вот Солженицын предлагает "усилить давление". Убить еще пару миллионов вьетнамцев или развязать термоядерную войну? Не будем забывать, что во Вьетнаме сражалось свыше 60 тыс. советских военных и несколько сот гражданских специалистов.

А Исаич кричал: "Давай! Давай!" Кстати, он несколько раз призывал Штаты уничтожить коммунизм с помощью ядерной войны. Солженицын публично заявил: "Ход истории возложил на США руководство миром".

Солженицын поздравил генерала Пиночета, совершившего государственный переворот в Чили и тысячами убивавшего без суда и следствия людей на стадионах в Сантьяго. Исаич искренне скорбел по поводу кончины фашистского диктатора Франко и призывал новые испанские власти не спешить с демократизацией страны.

Солженицын гневно обличал американских президентов Никсона и Форда за потакание и уступки СССР. Они де "недостаточно активно вмешиваются во внутренние дела СССР, и в том, что "советский народ брошен на произвол судьбы". "Вмешивайтесь, — призывал Солженицын, — Вмешивайтесь снова и снова настолько, насколько можете".

В 1990 г. Солженицын был восстановлен в советском гражданстве с последующим прекращением уголовного дела, а в декабре того же года удостоен Государственной премии РСФСР за "Архипелаг ГУЛАГ". Согласно рассказу пресс-секретаря Президента Российской Федерации Вячеслава Костикова, во время первого официального визита Б. Н. Ельцина в США в 1992 г., сразу по приезде в Вашингтон Борис Николаевич позвонил из гостиницы Солженицыну и имел с ним "длинный" разговор, в частности, о Курильских островах. "Мнение писателя оказалось неожиданным и для многих шокирующим: "Я изучил всю историю островов с XII века. Не наши это, Борис Николаевич, острова. Нужно отдать. Но дорого…".

Но, может быть, собеседники Солженицына и журналисты неверно цитировали или недопоняли нашего великого патриота? Увы, вернувшись в Россию, Солженицын не отказался ни от одного из ранее сказанных им слов. Так, он писал в "Архипелаге" и других местах то о 60 млн. заключенных в ГУЛАГЕ, то о 100 миллионах. Но, приехав, он мог из разных рассекреченных источников узнать, что с 1918 по 1990 год в Советской России было репрессировано по политическим причинам 3,7 млн. человек. Диссидент Жорес Медведев, писавший о 40 миллионах зэков, публично признал ошибку и извинился, а Солженицын — нет.

Писатель, как и любой гражданин, имеет право выступать против существующей власти. Можно ненавидеть Хрущева, Брежнева, Путина, но при этом не переходить на сторону врагов России. Пушкин писал оскорбительные стихи об Александре I и был сослан. Достоевский участвовал в антиправительственном заговоре и отправился на каторгу. Но в 1831 г. Александр Сергеевич, не колеблясь, написал "Клеветникам России", а Федор Михайлович накануне войны 1877 года написал статью "И еще раз о том, что Константинополь рано ль, поздно ль, но должен быть наш".

А теперь в школах между портретами Пушкина и Достоевского вешают портреты Солженицына. А не пойти ли нам еще дальше и повесить в классах портреты Гришки Отрепьева, гетмана Мазепы и генерала Власова?

Источник

Мир отмечает 95-летие со дня рождения Александра Солженицына

Инициаторами проекта стали народный артист России Александр Филиппенко и художественный руководитель академического камерного оркестра России Алексей Уткин

95 лет исполняется со дня рождения выдающегося российского писателя, лауреата Нобелевской премии Александра Солженицына.

"Александр Исаевич не любил отмечать дни рождения, юбилеи, поэтому в нашей семье мы отмечали только дни рождения детей. Сегодня в Доме русского зарубежья соберутся друзья, единомышленники Александра Солженицына, приедут сыновья", - рассказала ИТАР-ТАСС президент Фонда Солженицына, вдова писателя Наталья Солженицына.

Накануне вечером в Москве, в Большом зале консерватории с огромным успехом прошел концерт "Отраженье в воде", в честь 95-летия со дня рождения Александра Исаевича. В программе соединились два культурных феномена второй половины XX века: "крохотки" - короткие размышления в прозе Солженицына и прелюдии Дмитрия Шостаковича. В результате синтеза слова и музыки двух великих художников благодаря исполнению замечательных артистов родилось новое, актуальное произведение, захватывающее внимание зрителей с первых же секунд.

Инициаторами проекта стали народный артист России, известный актер Александр Филиппенко и блистательный гобоист, художественный руководитель Государственного академического камерного оркестра России Алексей Уткин. По многочисленным просьбам публики Александр Филиппенко читал "Один день Ивана Денисовича" Солженицына перед разными аудиториями. Возникло желание продолжить эту идею, в том числе в разных городах России. Наталья Солженицына посоветовала исполнять маленькие сочинения Солженицына - "крохотки". Алексей Уткин предложил соединить "крохотки" с прелюдиями Шостаковича.

По словам Уткина, когда он впервые прочитал "Архипелаг ГУЛАГ" Солженицына, он узнал о существовании совсем другого мира, который был где-то в подтексте нашей жизни. "Крохотки" вызвали у маэстро массу ассоциаций.

"Я давно мечтал исполнять прелюдии Шостаковича на гобое. Мне эта музыка очень близка, она близка любому российскому и особенно советскому человеку, который застал тот период. Эти два произведения очень близки по духу. Это - особый Солженицын и особый Шостакович. В каждой "крохотке" заложена идея романа, и каждая прелюдия как маленькая симфония", - рассказал Алексей Уткин журналистам.

"Произведениям Солженицына присуща мощнейшая энергетика. Этот концерт требует колоссальной работы ума, души. Выступление в таких залах, как Большой зал Московской консерватории, очень ответственно. И в этот вечер на одной из главнейших музыкальных площадок Москвы и мира звучали Шостакович, Солженицын и аплодисменты. Рядом была умная, понимающая публика", - отметил Филиппенко.

"Крохотки" не только о том времени, они и сегодня, и завтра будут звучать, потому что они о человеке, попавшем в трудную ситуацию, о человеческих переживаниях. Это всем знакомо и интересно. На концерте мы попадаем в мощное поле воздействия двух сильных художников: Солженицына и Шостаковича. Мы все вместе чувствуем, переживаем, живем, ведь они от нас никуда не ушли, они остались с нами в своих сочинениях", - считает Наталья Солженицына.

9 декабря в Москве, в Государственном музее изобразительных искусств имени Пушкина открылась выставка рукописей, документов и фотографий "Александр Солженицын: из-под глыб". Это первая презентация архива Солженицына на родине. По мнению Натальи Солженицыной, "рукописи Александра Исаевича - памятники трудному веку России и самому Солженицыну, как летописцу этого века".

Источник