Будущее всегда неоднозначно

Анатолий Вассерман

Уинстон Леонард Рэндолфович Спенсёр-Чёрчилл сказал: хороший политик должен предсказать, что случится через неделю, месяц, год — а потом убедительно объяснить, почему не случилось. Этот совет — вынужденный: любой политик говорит о будущем — даже когда рассматривает прошлое. Ссылками на прошлое можно обосновать свои собственные планы и намерения. Можно объяснить, почему не удалось создать ту модель будущего, которую этот политик имел в виду. Соответственно, и я как политик — причём активно действующий — во всех своих выступлениях говорил, говорю и, надеюсь, ещё буду говорить именно о будущем. А на ближайшем моём творческом вечере — 2013.10.04 в 20:00 ТГК «Бета» Измайлово — будущее решено вынести в заголовок: «Наше будущее: уничтожение или расцвет».

В частности, я уже два года рассказываю, почему — начиная с 2020‑го года — социализм станет выгоднее капитализма уже по всем показателям без исключения. Это не гадание на кофейной гуще, а результат расчётов, основанных на динамике развития информационных технологий. Поскольку они развиваются не по политическим причинам, этот прогноз сбудется вне зависимости от политической конъюнктуры. Задача политиков всего лишь в том, чтобы наилучшим образом приготовить мир к наступлению этого совершенно неизбежного будущего. Соответственно во всех своих публичных выступлениях последних двух лет я рассматриваю именно нюансы конкретного маршрута в будущее.

Конечно же, политика не исчерпывается этим признанием неизбежности. В конце концов, даже Карл Хайнрихович Маркс в учении об историческом материализме уделял очень много внимания не только тому, что и почему в истории неизбежно, но и тому, что зависит от деятельности конкретных личностей. Даже если мы уверены в неизбежности социализма, на самом деле существует множество его разновидностей. Поэтому любой политик должен иметь в виду какой-то конкретный вариант социализма и действовать в интересах этого конкретного варианта. Историческая неизбежность вовсе не даёт права на историческую пассивность.

Приведу на сей счёт одну из своих любимых аналогий. Иудеи отрицают необходимость прозелитизма — продвижения своей религии. Они говорят: Бог всемогущ — если бы Он желал, чтобы все люди стали иудеями, Он бы так и сделал. Мусульмане, наоборот, продвигают свою религию очень активно. А на аргумент иудеев отвечают: «Бог всемогущ. Он пожелал, чтобы все люди стали мусульманами — и делает это нашими руками».

Так вот — в отношении будущего мне ближе мусульманский подход. Даже если будущее неизбежно, оно должно быть сделано нашими руками. Хотя бы для того, чтобы мы по ходу изготовления максимально точно подогнали его под свои нужды и интересы.

Грядущее проецирование силы

Константин Сивков Югославия, Афганистан, Ирак, Ливия. Список жертв военной агрессии НАТО во главе с США на рубеже XX–XXI веков уже достаточно велик. И все это происходит на фоне заявлений о том, что Североатлантический союз, который когда-то был инструментом устрашения и сдерживания, стал механизмом проецирования мощи и консультаций по вопросам безопасности. Глобальный кризис современности порожден западной цивилизацией. Выход из него возможен только через серьезное переустройство системы международных отношений во всех сферах. При этом одни государства в ходе данного процесса могут потерять свое влияние, другие, наоборот, приобрести. Наметившиеся глобальные тенденции позволяют сделать вывод о том, что Запад теряет свое экономическое превосходство. Предстоящая перестройка мирового порядка чревата для западных элит огромными потерями, а возможно, и гибелью. Поэтому они будут стремиться использовать все имеющиеся средства для устройства нового порядка «по своим лекалам». Безусловно, западные лидеры по-прежнему рассматривают военную силу в качестве одного из главных инструментов этих преобразований. В ближайшей и среднесрочной перспективе страны НАТО, прежде всего США, будут применять вооруженные силы для достижения своих политических целей в основном в ходе локальных войн и вооруженных конфликтов различного масштаба, а также ведением ограниченных операций в условиях мирного времени. Задействование регулярных войск западными государствами в масштабных конфликтах, локальных или региональных войнах возможно с самыми решительными целями – полный разгром противника и оккупация его территории. В вооруженных конфликтах ограниченного масштаба, вероятно, будут решаться местные задачи для сохранения имиджа «миротворцев» и из-за неприятия больших потерь при эскалации военных действий. При этом вооруженное вторжение («гуманитарная интервенция») может мотивироваться необходимостью борьбы с терроризмом и распространением оружия массового поражения, а также и «защиты прав человека». Достижение целей конфликтов будет осуществляться применением всего комплекса мер – военных, экономических и политических в сочетании с методами информационной борьбы. Группировки для решения конкретных задач Анализ проявившихся в ходе последних военных конфликтов тенденций показывает, что в перспективе действиям группировок вооруженных сил НАТО и США будет присущ ряд особенностей, не характерных для вооруженной борьбы XX века. Прежде всего все большую роль начинает играть информационное противоборство. Наметившийся тренд дает основание предполагать, что уже в ближайшей перспективе борьба в этой сфере по своей значимости и степени влияния на ход и исход военного конфликта существенно потеснит, а в последующем и отодвинет на задний план традиционное «физическое противоборство». В долгосрочной перспективе существенное значение может приобрести применение психотронного оружия для воздействия на личный состав вооруженных сил и население противника. Главным театром военных действий станет воздушно-космическое пространство. Значение противоборства в этой сфере по мере совершенствования средств воздушного нападения, космических средств разведки и связи, появления эффективных ударных космических систем возрастет. В действиях вооруженных сил Североатлантического альянса решающая роль отводится обычному высокоточному оружию, а в перспективе – и оружию на новых физических принципах. Поражению подвергнутся в первую очередь объекты систем государственного и военного управления, информационной инфраструктуры, важнейшие экономические, средства ответного удара на всю глубину территории противника. Военные действия будут отличаться большим динамизмом и размахом с охватом обширных площадей на суше, прилегающих акваторий морей и океанов, воздушно-космического пространства над ними. Ключевой задачей станет достижение стратегической, оперативной и тактической внезапности. Судя по опыту военных конфликтов начала XXI века, группировки вооруженных сил США и НАТО сформируются как единые межвидовые боевые системы стратегического или оперативного масштаба. Объединенные в рамках такой системы войска и вооружение должны решать задачи поражения противника по мере его обнаружения в реальном или близком к реальному масштабе времени. Ядром подобного единого комплекса станут информационные системы управления всех уровней – от тактического до стратегического. Большое внимание будет уделяться задаче обеспечения боевой устойчивости группировок. Особое значение при этом придается объединенной системе ПВО-ПРО на ТВД. Эффективную защиту войск и сил предполагается достичь за счет комплексного использования возможностей всех видов вооруженных сил по обнаружению, опознаванию, сопровождению, уничтожению средств воздушного нападения противника и созданию неблагоприятных условий для нанесения им любых ударов. Немалые усилия направятся на дезинформацию противника и введение его в заблуждение, маскировку, индивидуальную и коллективную защиту, ликвидацию последствий применения противником ОМП. Исключительное значение имеет своевременное и качественное материально-техническое обеспечение группировок. Здесь, помимо своевременной подготовки необходимого количества материальных средств, ключевой задачей станет оперативный контроль за их наличием и местоположением, а также определение потребностей войск (сил) в различных видах тылового обеспечения. Это предполагается достигнуть за счет масштабного внедрения современных информационных технологий в систему управления материально-техническими ресурсами. Высокий темп и интенсивность на суше Важнейшей задачей, которая ставится перед ВС США, является проецирование силы, под которым понимается способность осуществлять быстрые переброски войск и их развертывание в районах возможных вооруженных конфликтов. Сухопутные войска должны будут действовать в тесном взаимодействии с другими видами ВС как составная часть единых межвидовых боевых систем. Они также могут проводить отдельные операции во взаимодействии с частями и подразделениями различных правительственных ведомств, неправительственных организаций, вооруженных сил других государств и международных организаций. Исключительно важная роль в решении поставленных задач соединениями и частями СВ США отводится достижению высокой мобильности, точности поражения и информационного превосходства. Как и в Ираке, американские сухопутные войска будут стремиться вести боевые действия в таком темпе и с такой интенсивностью, которые противник не в состоянии выдерживать. Подобные действия характеризуются решительностью целей, высокой активностью, стремлением нанести внезапные упреждающие удары по противнику на всю глубину его оперативного построения, осуществлением быстрых маневров, захватом и удержанием инициативы в сражениях и боях. Они отличаются высокой динамичностью и большим пространственным размахом, ведутся по отдельным, зачастую изолированным направлениям при наличии разрывов в боевых порядках и промежутков в оперативном построении группировок. Разгром противника достигается главным образом посредством огневого поражения на всю глубину его оперативного построения, которое аналогично боевым действиям в Ираке организовывается в целях изоляции района боевых действий, снижения мобильности противоборствующей стороны, ее всестороннего ослабления и нанесения решительного поражения за счет применения высокоточных боеприпасов, армейской авиации и средств РЭБ при поддержке тактической и даже стратегической авиации. Ожидаемое массовое оснащение войск высокоэффективными дальнобойными средствами позволит наносить массированные удары синхронно по первым и вторым эшелонам противника. Это должно создать условия для их одновременного разгрома. Завершающие действия будут осуществлять входящие в состав объединенных сил высокоподвижные компоненты, включая силы специальных операций, и сведутся по сути к закреплению успеха, достигнутого огневыми средствами. В перспективе более широкое распространение получат маневры по воздуху, глубокие обходы и охваты, отвлекающие демонстрационные и ложные действия. Ведущей и устойчивой тенденцией в изменении способов действий можно считать стремление к одновременному разгрому противника на всю глубину его оперативного построения при сосредоточении боевой мощи против основных объектов, определяющих оперативную устойчивость его группировки. Оценивая факторы, влияющие на суммарную продолжительность и интенсивность военных конфликтов, следует ожидать существенного возрастания темпа операций и боевых действий группировок сухопутных войск, сокращения их общей продолжительности. Господство в воздухе Решающую роль в вооруженной борьбе американские и натовские военные специалисты, безусловно, будут отводить своим военно-воздушным силам. Это определяется возможностью авиации наносить удары по объектам, расположенным на всей территории противника, и выполнять задачи завоевания превосходства в воздухе, изоляции района боевых действий, непосредственной авиационной поддержки и воздушной разведки одновременно. Анализ направленности развития военно-воздушных сил США и других ведущих стран НАТО показывает, что основное внимание будет уделяться созданию новых интегрированных систем разведки и наблюдения, снижению уязвимости самолетов для средств ПВО противника, повышению дальности и маневренности самолетов, использованию высокоточных авиационных средств поражения, широкому внедрению беспилотных летательных аппаратов (БЛА). В военных конфликтах последних 10 лет отмечается стремление практически к непрерывному воздействию на противника за счет круглосуточного и всепогодного использования авиационных формирований, уменьшению потребного количества самолетов для решения боевых задач, повышению гибкости использования тактической авиации путем резкого увеличения ее боевого радиуса и малозаметности, полета на малых высотах и использования посадочных площадок ограниченных размеров. Военное руководство США ставит перед собой цель достигнуть и удержать господство в космосе. Судя по направленности военно-технической политики, обеспечение превосходства в этой сфере планируется достигнуть в результате как наступательных, так и оборонительных действий. В первом случае основные усилия направятся на уничтожение или нейтрализацию космических систем противоборствующей стороны путем воздействия на орбитальные или наземные компоненты. Оборона включает активную и пассивную защиту своих космических систем от ударов или вмешательства противника. Цель интенсивных защитных действий состоит в том, чтобы обнаруживать, отслеживать, идентифицировать и уничтожать или нейтрализовать средства, представляющие угрозу своим космическим системам. Пассивная защита направлена на уменьшение уязвимости и повышение надежности функционирования собственных космических средств. Ход войн и военных конфликтов начала XXI века позволяет предположить, что основной формой стратегического применения авиации США и НАТО станет кампания, включающая в себя несколько воздушных наступательных операций. Важнейшей ее задачей остается завоевание превосходства в воздухе за счет уничтожения самолетов, аэродромов, средств ПВО и оперативно-тактических ракет (ОТР) противника или максимального ограничения их активности. Для этого задействуются истребители, бомбардировщики, ударные вертолеты, самолеты-разведчики, БЛА, ОТР и крылатые ракеты воздушного, наземного и морского базирования. Оборонительные действия в рамках борьбы с воздушными средствами противника проводятся с целью снижения потерь от ударов авиации и ракет противника за счет прикрытия войск (сил), материальных средств и военных объектов. В перспективе количество самолетов, выполняющих задачу завоевания превосходства в воздухе, будет уменьшаться. Большая часть заблаговременно выявленных важнейших объектов авиации, системы ПВО и военного управления противника выйдут из строя в ходе первых массированных ударов. Использование автоматизированных систем управления авиацией позволит сократить время на оценку обстановки и принятие решений штабами и экипажами. Боевые действия авиации США и НАТО в военных конфликтах конца XX – начала XXI века, военно-техническая политика стран Североатлантического альянса в области развития военно-воздушных сил позволяют выделить тенденцию к увеличению объема выполнения задач с применением управляемых ракет большой дальности, пуск которых может осуществляться без захода самолета в зону действия ПВО противника. При этом характерными станут действия небольшими ударными группами на предельно малых высотах или на сверхзвуковой скорости, нанесение ударов одним самолетом одновременно по нескольким целям, использование наземных, воздушных и космических средств наведения на объекты, действия по принципу «выстрелил-забыл». С моря против берега Основной особенностью в изменении форм и способов применения ВМС США и ведущих стран НАТО на ближайшую перспективу останется их ориентация на операции и боевые действия, проводящиеся «с моря против берега». Это связано с тем, что господство главной военно-морской силы альянса – флота Соединенных Штатов в океанской зоне практически неоспоримо. Вместе с тем в прибрежных зонах ему может быть оказано достаточно эффективное противодействие. В этой связи помимо завоевания превосходства в океане флот Североатлантического блока должен быть способен контролировать ситуацию в прибрежных районах, откуда он мог бы действовать по объектам в глубине территории противника. Опыт военных конфликтов последних тридцати лет дает основание полагать, что при возникновении конфликта любого масштаба военно-морским силам США и НАТО отводится важная роль на всех этапах ведения военных действий. Находясь в передовых районах, экспедиционные формирования ВМС, вероятнее всего, будут действовать в составе первого эшелона, решающего задачи сдерживания противника. При этом они могут вести боевые действия и проводить операции в целях решения следующих задач: завоевание господства на море и в воздухе (совместно с ВВС), нанесение ударов по наземной группировке противника, ПВО и ПРО группировок флота и наземных объектов, высадка десантов, осуществление контроля за судоходством. Особое внимание на ранней фазе конфликта уделяется нанесению массированных ударов авиацией военно-морских и военно-воздушных сил, а также крылатыми ракетами по объектам систем управления вооруженных сил противника, его противовоздушной обороне, в первую очередь по ЗРК большой и средней дальности действия. Их уничтожение позволит авиации НАТО наносить наиболее эффективные удары со средних высот, находясь вне зон поражения большого числа средств ПВО ближнего действия. Кроме этого, силы флотов альянса участвуют в решении задач уничтожения авиации и флота противника в рамках воздушной наступательной операции совместно с другими видами вооруженных сил. Решая задачу по завоеванию господства в зоне ведения боевых действий, формирования флота и морской пехоты могут проводить операции по захвату аэродромов, портов и других объектов противника, необходимых для развертывания дополнительных компонентов объединенных сил союзников. Одновременно для наращивания группировок формирования ВМС организуют стратегические морские перевозки, обеспечат защиту морских коммуникаций. Огневая поддержка наземным силам будет оказываться авиацией флота и морской пехоты, а также нанесением ракетно-артиллерийских ударов кораблями формирований военно-морских сил. Огневое воздействие на противника предполагается осуществлять непрерывно на всю глубину его оперативного построения различными системами оружия. Поддерживая сухопутные войска, силы флотов нанесут удары по объектам с целью изоляции и разгрома наземной группировки вооруженных сил противоборствующей стороны. При проведении наступления (контрнаступления) с целью разгрома наземной группировки ВС противника ВМС США и НАТО могут проводить десантные операции. Считается, что ключевым условием эффективного применения группировок военно-морских сил станет объединение рассредоточенных систем обнаружения и боевого управления, ударных средств в единую оперативную структуру, позволяющую наиболее эффективно использовать все входящие в нее элементы для решения стоящих перед формированиями ВМС задач. Быстрое развертывание для согласованных действий Проведенный анализ тенденций развития форм и способов ведения боевых действий вооруженными силами США и основных государств НАТО показывает, что они в основном останутся на ближайшую перспективу традиционными, главным образом за счет того, что принятие на вооружение качественно новых образцов оружия в достаточном количестве на эту перспективу не предвидится. Однако в их содержании могут произойти определенные изменения. К числу важнейших особенностей, которые характеризуют действия группировок вооруженных сил этих стран, можно отнести быстрое развертывание на ТВД превосходящей противника группировки войск и сил, согласованность действий всех участников операций, наличие подробной информации о противнике, использование возможностей космических средств, широкое применение высокоточного оружия, большую глубину воздействия на противника, интеграцию усилий для срыва наступательных планов противника, активное использование маневра силами и огнем, надежное и всестороннее тыловое обеспечение. Все это создает исключительно сложные условия для обороняющейся стороны и заставляет искать эффективные асимметричные способы противодействия агрессору. Константин Сивков - первый вице-президент Академии геополитических проблем, доктор военных наук Военно-промышленный курьер

Будущее Европы: Империя или распад?

Томислав Сунич За последние 40 лет этническая и демографическая ситуация в Европе изменилась кардинальным образом, поэтому мне кажется целесообразным пересмотреть содержание таких понятий как «нация», «государство», «национальное самосознание». Моя основная мысль состоит в том, что европейцы могут обрести будущее, а точнее, смогут выжить, тогда и только тогда, когда смогут отказаться от своих узко ограниченных «национальных интересов» и межэтнических обид в пользу идеи возрождения Рейха. Я хотел бы обратить ваше внимание на некоторые парадоксальные события, получившие свое развитие в ходе нашей недавней истории. В начале 90-х годов прошлого века коммунистические режимы в странах Восточной Европы рухнули. Коммунизм пал потому, что многие из его идеалов, пусть и под другими названиями, были воплощены в действительность на капиталистическом Западе. Такие палео-коммунистические идеи российских большевиков и европейских интеллектуалов-марксистов как: эгалитаризм, интеллектуально-идейное «выравнивание и встраивание» (Gleichschaltung), возможность постоянного экономического роста в некой воображаемой мультикультурной системе – всё это с бóльшим успехом было реализовано именно на Западе. Именно поэтому вполне ожидаемым стало изящное превращение европейских интеллектуалов и политиков, прежде стоявших на марксистских позициях, в ярых либералов и защитников идеологии «свободного рынка». Второй причудливый изгиб истории состоит в том, что апостериори мы должны быть благодарны отдельным проявлениям коммунистического прошлого, а именно – почти полному отсутствию иммигрантов не-европейцев в Восточной Европе. Благодаря достаточно скромному уровню жизни при коммунистах, Восточная Европа никогда не была привлекательна для иммигрантов из «третьего мира». Несмотря на то, что коммунистическая система отвергала любые проявления национализма и стремилась к построению мультикультурной системы, все усилия в этом направлении не увенчались успехом. Иммигранты не были наивны и понимали, что условия жизни намного лучше в бывших метрополиях или в экс-фашистских странах. Франкфурт-на-Майне был для них привлекательнее Франкфурта-на-Одере. И, наконец, третий исторический парадокс. Те из нас, кому довелось провести более-менее продолжительное время в странах «третьего мира», прекрасно знают, что из себя представляет расовая дискриминация или, другими словами, социально-культурная эксклюзия Другого. Метис, живущий в Мехико или турок-выходец из восточной части Турции, живущий в Стамбуле, прекрасно осознают границы того расового и культурного слоя, к которому они принадлежат у себя на родине. Нищий турок с азиатскими чертами лица никогда не будет допущен в высшие круги состоятельных белокожих турков, гордящихся своим «европейским» (албанским или боснийским) происхождением. Нелегальный иммигрант-мексиканец, едва оказавшись в США, уже чуть ли не наизусть знает свои права. О таких правах он мог лишь бесплодно мечтать у себя дома, иначе он бы никогда не перебрался в «расистские» США. Теперь же, будучи на территории Штатов, он может безоговорочно рассчитывать на правовую поддержку со стороны левых интеллектуалов. И Германия, и США предоставляют такие социальные возможности, какие были наглухо закрыты на родине иммигрантов из «третьего мира». Давайте подведем промежуточный итог. Выбор Историей того или иного направления всегда остается открытым. Нужно быть осторожным, предсказывая апокалиптический конец белым европейцам. История не запрограммирована, и до конечной остановки ещё далеко. Поток Истории не терпит искусственно возводимых ограничений и, перефразируя Эрнста Юнгера, может легко разрушить любые стены времени, встающие на его пути. Либеральная стена нашего времени может обрушиться в любой момент, поэтому будет ошибочным создавать сценарии в жанре фильма ужасов, предрекая неизбежность вымирания европейцев. Что движет Восточными и Западными европейцами? Мы должны четко различать самоидентификации восточно- и западноевропейцев. Что движет ими? Какие мифы являются доминирующими? Тридцать-сорок лет назад западноевропейские националисты обсуждали отнюдь не проблемы иммиграции. Главной темой их обсуждений был коммунизм, исходящие от него угрозы и возможные способы обороны от этих угроз. Вопрос национального самоопределения европейских наций не входил в повестку дня, если не считать медленно тлевшие конфликты в Южном Тироле, Северной Ирландии и Стране Басков. Западноевропейские националисты и их политические институты видели своего главного врага в образе комиссара-коммуниста, а не в образе иммигранта-неевропейца. В наше время комиссар-коммунист совершенно забыт националистами, поскольку все западноевропейские народы, без исключения, подвергаются массовому притоку иммигрантов-неевропейцев. При виде этой нескончаемой приливной волны иммиграции, оглядываясь назад, невольно задаешься вопросом, угрожал ли в действительности коммунизм самому существованию европейцев? Может быть, при коммунизме идентичность западноевропейцев была бы в лучшей сохранности, нежели при капитализме? Ведь именно так и вышло в странах Восточной Европы. В наши дни национальное самосознание у восточноевропейцев выражено ярче и рельефнее, чем у западноевропейцев. Частично это можно объяснить жестким подавлением любых националистических проявлений, имевшим место при былых коммунистических режимах, всегда боровшихся с так называемой «угрозой фашизма». Страх перед нескончаемым притоком иммигрантов, реальная или даже только подразумеваемая угроза распада этнических сердцевин государств-наций заставляют многих европейских националистов переосмыслить такие понятия, как «народ», «национальное самосознание», «национальный дух». Когда-то западноевропейские националисты самоидентифицировались путем очернения националистов из стран-соседей. К счастью, те времена прошли. Сейчас на передний план для всех западноевропейских националистов и их представителей вышла проблема выживания и сохранения общей [для всех] биокультурной уникальности. И мы сталкиваемся с очередным историческим парадоксом, заключающимся в том, что вероятность конфликта между когда-то враждовавшими западноевропейскими народами обратно пропорциональна количеству прибывающих не-европейцев. Согласитесь, что трудно вообразить фламандцев, объявляющих войну соседям-валлонам или австрийское правительство, подстрекающее южнотирольцев к отделению от Италии. Представители восточноевропейских народов практически никогда не испытывают чувства исторической вины или отвращения к себе, в отличие от западноевропейцев, в особенности немцев, которые чуть ли не свыклись с подобными чувствами. Национальное самосознание всех граждан и всех политиков восточноевропейских стран все еще в значительной степени определяется чувством национальной гордости. Например, обычным людям в Хорватии или Венгрии вовсе не нужно читать научные статьи об опасностях мультикультурализма или обсуждать смыслы национальной души. Они и без этого знают, что они Белые, Европейцы и добрые Христиане. Тем не менее, несмотря на многие преимущества, объяснимые с точки зрения национальной однородности, взаимоотношения между восточноевропейскими народами выглядят не столь радужно, как хотелось бы. Все восточноевропейцы демонстрируют высокую степень «негативности» или, другими словами, «реактивности» национального самосознания, выражающуюся в эксклюзии Другого соседа-европейца. Нельзя недооценивать существующую в восточной Европе межэтническую и межстрановую напряженность, которая в любой момент может стать источником новых конфликтов в регионе. Несмотря на то, что народы Восточной Европы остались в стороне от проблем массовой иммиграции, для них остаются острыми внутренние проблемы межэтнических обид и взаимной неприязни. Приведу несколько примеров упомянутого мной «негативного или реактивного» национального самосознания, поскольку оно вызывает непонимание со стороны французского или американского националиста. Возьмем, к примеру, польского националиста. Он может согласиться с националистом-немцем, во всем, что касается критики процессов глобализации, у него будут такие же антикоммунистические и антикапиталистические взгляды, но его национальное самосознание укоренено в ярко выраженных анти-немецких чувствах. Далее, треть этнических венгров – более 2 миллионов – живут под юрисдикцией иноэтничных государств – Словакии, Сербии, Румынии, но их национальное самосознание во многом определяется тесными отношениями с родственниками, проживающими непосредственно в Венгрии. Или возьмем Сербию и Хорватию. Несмотря на официально заключенный мирный договор между этими странами, их само-восприятие и восприятие друг друга просто-напросто несовместимо. У народов этих стран противоположные взгляды на исторические события и взаимно непримиримые оценки принесенных жертв. Короче говоря, несмотря на разительное расовое сходство, сербы и хорваты обладают национальными самосознаниями, которые взаимно исключают друг друга, причем самым радикальным образом. То есть, хорватский националист самоидентифицирует себя в первую очередь как «ярый анти-серб», чтобы иметь возможность дальнейшей самоидентификации как «хорошего хорвата». Кто виноват в том, что среди народов Восточной Европы, и между ними, всё ещё живы подобные представления, сколь взаимно непримиримые, столь и пагубные? Огромную долю ответственности за негативное восприятие народами друг друга несут современная историография, всякого рода «придворные» историки и современная «медиакратия». Восточноевропейским народам удалось избавиться от коммунистических режимов, но общепринятая в каждой отдельно взятой восточноевропейской стране интерпретация истории практически не изменялась с 1945 года. В основе национальных мифов и взаимоисключающих восприятий лежат неполные и, зачастую, ошибочные данные из истории Второй мировой войны. Приведу яркий пример. Изначальные предпосылки распада пост-коммунистической Югославии и последовавшей в 1991 г. войны лежат в официально принятой югославскими коммунистами историографии. Десятилетиями пропаганда твердила о 600 000 сербов, евреев и коммунистов, якобы уничтоженных в годы Второй мировой войны хорватами-усташами. Во времена правления коммунистов в Югославии, образ хорватов – усташей, а также многословное восхваление антифашистской борьбы стали не только основными маркерами господствующего режима, но и легли в основу двух негативизирующих мифов самоосознания этносов, явившись двумя «символами веры» гражданской религии, некогда скреплявшей в единое целое коммунистическую Югославию. В 1991 г. в центре внимания оказался Франьо Туджман, историк и будущий президент Хорватии. В своих трудах, написанных в конце 80-х, он пересмотрел общепринятые исторические факты и оценил общее количество сербов, евреев и коммунистов, погибших в лагерях хорватов-усташей, в 60 000 человек. Последствия этого непривычного исторического нарратива, появившегося в новорожденной Хорватии, вскоре прогремели по всему миру. Сербы в остатках разваливающейся Югославии и сербское этническое меньшинство в Хорватии, восприняв исторический ревизионизм как признак возрождения фашизма в Хорватии, буквально впали в панику. И разверзся ад. Здесь можно провести определенную параллель с Германией. Предполагалось, что Еврокомиссия критически выскажется по поводу действий, предпринятых Чехословакией в соответствии с так называемыми «декретами Бенеша», в том числе, по поводу высылки в 1945 г. 3,5 млн. судетских немцев. Случись такое, можно было бы с легкостью предсказать не только серьезный рост напряженности в отношениях между Чехией и Германией, но и возникновение серьезных проблем по всей Европе. Короче говоря, ошибочные, преувеличенные, сюрреалистичные, лживые и даже романтические исторические нарративы, в особенности, те из них, которые неумело пытаются пересматривать количество жертв Второй мировой, – вот главные виновники подспудно тлеющей межэтнической ненависти и взаимного страха среди народов Восточной и Центральной Европы. Грядущая война в Европе Какие бы надежды не питали многие националисты в США и Европе, у войны, вполне возможной на европейском пространстве, не будет четко очерченной разделительной линии между «хорошими белыми европейцами» и «плохими небелыми неевропейцами». Предполагаемая война продемонстрирует черты классовой борьбы, смешанные с расовой борьбой и беспорядочными межэтническими столкновениями между и внутри самих европейских народов. В этом свете, ни один из вышеупомянутых мной исторических нарративов, политически мотивированных и искажающих действительность, не может служить оправданием для замшелых местечковых национализмов европейцев. Узко ограниченные национализмы немецкого, хорватского, американского, английского или французского розлива уже принесли немало бед всем европейским народам. Теперь, оглядываясь назад, мы в полной мере можем оценить гибельное наследство, доставшееся нам от образования государств-наций. За последние двести лет мы столкнулись с опустошительными религиозными войнами, с непрерывными территориальными спорами и с фальсификацией исторической памяти. И, наконец, главный вопрос, который мы все должны задать себе, и на который очень трудно ответить. Сегодня, когда 10% граждан Германии, 15% граждан Франции и 30% населения США являются не-европейцами по происхождению, что сегодня означает высказывание «Я горжусь тем, что я – немец (или - фламандец, или - француз, или - амерканец )»? Предметом нашей заботы не должно быть решение вопросов возможности, желания или обязательности интеграции иммигрантов-не-европецев, а также вопросов о степени или о пределах подобной интеграции. Об изначальных системных противоречиях мультикультурализма, как и о его опасности, сказано уже достаточно. Нашей главной задачей должно стать возвращение огромной массы немцев к ясному осознанию своей «немецкости», и возвращение огромной массы европейцев к ясному осознанию своей «европейскости». Миллионы немцев, хорватов, американцев, французов, считающих себя «Белыми по умолчанию», но ведущих растительную жизнь пассивных потребителей, не помнящих собственной истории и не задумывающихся о собственной судьбе, представляют собой намного более серьезную проблему, чем продолжение притока миллионов новых иммигрантов и «третьего мира». «Быть немцем означает не только говорить по-немецки, или быть родом из Германии, или же обладать гражданством Германии. Страна и язык являются естественными основаниями нации, но свою историческую самобытность нация приобретает только через способность своего духовного начала определять повседневную жизнь людей одной крови. Жить с осознанием своей нации означает жить внутри осознанных (и признанных?) нацией ценностей» (Артур Мёллер ван ден Брук [1876 – 1925]) Говоря об иммиграции не-европейцев, мы очень часто путаем причины со следствиями. Мы ищем козла отпущения не там, где надо. Давайте попробуем разобраться. Чаще всего, иммигрантов не-европейцев чрезмерно обобщающим образом именуют «мусульманами» или «исламистами», как будто в Европу прибывают только иммигранты-мусульмане. Следует отличать людей от их вероисповедания. К примеру, на Балканах проживает более 10 миллионов европейцев-мусульман, причем многие из них – истинно Белые. Этих людей тоже следует изгнать из Европы? С другой стороны, даже если завтра все 4 миллиона турок Германии обратятся в христианство, для меня это абсолютно ничего не изменит. Наше чувство национального, как и мое чувство принадлежности к исторически сложившемуся народу, зависят не только и не столько от вероисповедания, сколько от нашего укорененного специфического чувства трагедийности бытия, от нашего общего и уникального восприятия истории и, конечно же, от наших биологических особенностей. В Америке около 50 миллионов метисов-латиносов, которые веруют в Иисуса Христа и считают себя истинными католиками, но они не являются частью моего народа и моей культуры. И я, в свою очередь, не жду от них какого-либо сочувствия ко мне, моему роду или моей судьбе. Далее, многие наши коллеги совершают концептуальную ошибку. В наши дни выражение антиисламских и антифашистских взглядов считается безопасным интеллектуальным приключением, не являющимся нарушением закона. Несомненно, надо понимать, что подобный дискурс подпитывается представителями высших правительственных кругов, некоторыми владельцами СМИ, а в США – «неоконами». По стечению обстоятельств, анти-исламизм также служит удобным прикрытием для выражения неприятия мультикультурной системы. Если вы в открытую не критикуете европейский и американский олигархат (например, за поддержку мультикультурализма), то можете на законных основаниях и без последствий для профессиональной карьеры в своих речах обрушивать гром и молнию на не-белых иммигрантов. Таким положением вещей не замедлили воспользоваться многие европейские и американские националисты, пытаясь скрыть за критикой Ислама свое критическое отношение к мультикультурализму. Некоторые известные фигуры европейского национализма пошли ещё дальше – они перемежают решительную антиисламскую риторику с обязательными искупительными визитами в Израиль, наивно веря в то, что им удастся выторговать на будущее возможность беспрепятственной критики мультикультурализма. Капитализм: главный враг европейцев Нельзя возлагать на иммигрантов-не-европейцев исключительную ответственность за иммиграцию и за разложение европейских народов. Создание многомиллионного резерва дешевой рабочей силы в Европе и в США происходит в интересах местных капиталистов, позволяя им невозбранно понижать оплату труда трудящихся-соотечественников. Кроме того, иммигранты не принимают социальных связностей вне своей среды, далеки от профсоюзных движений и практически равнодушны к судьбе Европы. Таким образом, иммигранты являются легко уязвимой мишенью для манипуляций со стороны капиталистов, а мы можем указать на глобалистов, плутократов и «надкласс» финансистов, как на главных врагов европейских народов. Пока есть возможность загребать деньги лопатой, немецкому биржевому брокеру наплевать на принадлежность к какой-либо нации, также как и хорватскому или русскому экс-коммунистическому деятелю, превратившемуся в акулу капитализма. Можно сказать, что мы являемся свидетелями необъявленного воскрешения священного союза между экс-Комиссаром и Торговцем, своеобразного единения большого бизнеса с леваками. Европейские левые выступают за массовую иммиграцию, поскольку экзотический образ иммигранта – не-европейца стал для них символом-заместителем давно исчезнувшего пролетариата. Капиталисту выгодно привлекать людей из «третьего мира», поскольку они лучше обслуживают интересы космополитичного Капитала. Капиталисту выгодно избавляться от работников-соотечественников, поскольку они обходятся слишком дорого для бизнеса. А левак-«антифа» хочет избавиться от своего народа, который будет всегда напоминать ему о возможности пробуждения «Зверя фашизма». Церковь со своей экуменической проповедью «помощи ближнему своему» также должна нести свою долю ответственности за распад европейских наций. Американцы, европейцы и белые христиане сегодня больше озабочены благополучием не-европейцев, чем своим собственным. Нефтяной шейх из Саудовской Аравии или Катара абсолютно безразличен к судьбе безработной молодежи в Молдавии, или к проблемам трудящейся бедноты Франции или Испании. Собственно говоря, он не очень-то хочет помогать даже своим соплеменникам и единоверцам в Палестине, что уж тут говорить об облегчении жизненных тягот миллионов безработных в Европе. Влиятельный американский кардинал, Тимоти Долан, известный как «американский Папа», открыто говорит в американских СМИ о необходимости политики открытых границ и проповедует в защиту нелегальных иммигрантов. Я не буду сейчас обсуждать разрушительную доктрину равенства, поддерживаемую христианскими теологами, сошлюсь на свои книги и статьи. Хочу лишь еще раз подчеркнуть, что Церковь стоит в одном ряду с безродными плутократами, этническими лобби и фанатиками-леваками в их усилиях по разложению народов Европы. Заключение: крах Системы Историческая миссия государств-наций в Европе закончилась, причем закончилась она серией катастроф. Идея восстановления Европейского Рейха должна вновь обрести силу. Неважно, в каком виде идея Рейха проявит себя в будущем, как и неважно то, какие организационные или правовые формы она примет. Она может называться Европейской конфедерацией или даже сохранить название Европейского Союза, поскольку важна не форма или название, но содержание обновленной имперской идеи Рейха. Имперская идея должна устранить неистовый национализм, предоставив всем народам Европы возможность сохранения их уникальности при условии исполнения общих обязанностей. Германская идея Рейха не имеет ничего общего с английской или французской идеями Империи, и их следует различать в обязательном порядке. (см. Ален де Бенуа, «Идея Империи») Централизм всегда был ядром французской идеи Империи, которая в своем развитии вначале породила ксенофобные государства-нации Модерна, а затем помогла появиться на свет странной централизованной структуре, известной под названием Европейского Союза. В отличие от жесткого централизма, правящие элиты Рейха веками следовали наднациональному принципу, основанному, тем не менее, на глубинных тенденциях федерализма. Рейх означает прежде всего этнический плюрализм, но в рамках твердого политического единства. Однако, идее Империи народов Европы необходима новая иерархия ценностей, причем таких ценностей, которые бы резко отличались от нынешних либеральных ценностей. В нынешней эгалитаристской, меркантильной системе, где поклоняются деньгам, и торжествует унылое однообразие людей и культур, слова «идея Империи» звучат как оксюморон. Но идея имперского Рейха – это ещё и достойный ответ на политическую угрозу. Тысячу лет назад только имперская идея смогла противостоять гуннам, монголам и туркам. В XVII веке, если бы не было имперской идеи, если бы не было европейского принца Евгения Савойского, то сегодня бы доктор Сунич говорил бы на другие темы, и звали бы его Али или Мохаммед. Каков смысл так называемой «независимости» Хорватии, Литвы или Германии, если все страны Запада, без исключения, более не обладают суверенитетом и управляются проконсулами из США, еврокомиссарами и анонимными банкстерами? (банкир+гангстер). Хорошая новость состоит в том, что существующая система уже умирает. Эксперименты с абстрактными догмами мультикультурализма провалились, надежда на экономическое развитие в этнически безродной среде не оправдалась. Текущие события в Европе и США показывают, что либеральный эксперимент уходит в историю, и этому существует множество эмпирических доказательств. Как типично для умирающей системы – патетически твердить о своей «непогрешимости» и «вечности»! Как типично с умным видом рассуждать об «истинности и непогрешимости», когда система распадается на части! За свою историю Запад бессчетное количество раз испытывал самоуспокоенность и самодовольство, выдавая желаемое за действительное. Нынешняя правящая элита ЕС в своем самодовольстве объявила «конец истории», фальшивый по своей сути. Это напоминает мне состояние умов политического класса ГДР или коммунистической Югославии, как раз перед их коллапсом. Летом 1989 года в ГДР еще полным ходом проходили митинги и демонстрации, во время которых коммунистические бонзы вещали с трибун о «незыблемости коммунизма». Через несколько месяцев Берлинская стена рухнула, а коммунистическая система – умерла. Сегодня правящий класс Запада, а точнее – ЕС, очень слаб, знает о своей слабости, но не может это открыто признать. Элиты не знают, куда идти. Нас же всех интересует, когда будет объявлено чрезвычайное положение, и кто именно объявит его. При чрезвычайном положении наш нынешний политический дискурс обретет другое значение. Возможно, что орала перекуют в мечи.  Цитадель

Европа, предоставленная сама себе: сценарии развития

 Германский фонд Маршалла, США

Резюме: Можно предположить три сценария развития Европы в ближайшие 10 лет в условиях перегруппировки сил США. Первый описывает раздробленную и расколотую Европу; второй предполагает успех за счет углубления интеграционных процессов; в третьем сценарии ослабленная и фрагментированная Европа начинает перестраиваться.

Данная статья написана в рамках проекта фонда ГФМ EuroFuture, нацеленного на понимание и исследование экономического, государственного и геостратегического измерений кризиса в Европе с трансатлантических позиций. Публикуется с разрешения Германского фонда Маршалла в США.
Европа и ее стратегическое окружение претерпевают эпохальные преобразования, сопоставимые по масштабу и интенсивности с теми, что сопровождали процесс завершения холодной войны.

Европейский финансовый кризис испытывает на прочность наднациональную модель (включая общую внешнюю и оборонную политику), а также политические и экономические возможности многих национальных государств. Кризис управления и гражданские восстания на восточной и южной периферии Европы, фактические (Сирия) или потенциальные (Иран–Израиль) конфликты на Ближнем Востоке накаляют общую атмосферу.

Тем временем Соединенные Штаты, главный гарант европейской безопасности, которые более 60 лет были партнером и союзником Европы по НАТО, борются с собственным финансовым кризисом, урезая расходы и пересматривая курс в области внешней политики и обороны. Они уходят из Европы и поворачиваются лицом к Тихоокеанскому региону. Перегруппировка лишь отчасти вызвана кризисом. Изменение настроений в обществе и новый стратегический выбор – гораздо более существенные факторы, которые, скорее всего, сохранятся и после восстановления мировой экономики.

Для ослабленной и разделенной Европы все это означает меньшую защищенность, большую ответственность внутри своих границ и в соседних регионах, которые по-прежнему представляют стратегический интерес для США, даже когда те отвлекаются на решение задач в других местах. Следовательно, способность или неспособность Европы выстраивать собственную политику в предстоящем десятилетии вызывает не только экзистенциальную тревогу, но и беспокоит ее соседей на Востоке, Ближнем Востоке, в Северной Африке и в самих Соединенных Штатах. Это важно и для ответа на вопрос о том, сможет ли Европа быть архитектором мирового порядка, отвечающего вызовам XXI века.

В данной статье рассматриваются три сценария развития Европы в ближайшие 10 лет в условиях перегруппировки сил США. В первом описывается раздробленная и расколотая Европа; второй предполагает успех за счет углубления интеграционных процессов; в третьем сценарии ослабленная и фрагментированная Европа начинает перестраиваться.

Сценарий 1: Крепость

«Конец евро означал бы конец Европейского союза».
Ангела Меркель, 2011 г.
К 2022 г. всем стало очевидно, что могущество Европы и Европейского союза, пик которого пришелся на первое десятилетие третьего тысячелетия, теперь безвозвратно утрачено. Финансовый кризис 2008–2014 гг. вначале казался, как и предыдущие моменты нестабильности (такие как балканские войны), одним из взрывоопасных катарсисов, которые раньше всегда подталкивали ЕС к продолжению и углублению интеграционных процессов. Однако оказалось, что Европа переживает медленный и постепенный упадок, охвативший весь Запад (в том числе и США), вследствие чего сила и могущество перетекают на Восток. Выход Греции из зоны евро в 2012 г. ознаменовал начало более масштабного развала. Сама еврозона рухнула в 2017 году. Единственной страной, формально вышедшей из Евросоюза, стала Великобритания (в 2014 году). Другие крупные государства, такие как Франция, Германия и Польша, даже не задумывались о выходе, поскольку межгосударственные отношения (известные также как «метод Союза» – термин, изобретенный немецким канцлером Ангелой Меркель) прекрасно удовлетворяли все их потребности, а европейские институты (Комиссия, Парламент и Суд) постепенно отмерли из-за полного пренебрежения этими структурами.

Экономика некоторых европейских государств какое-то время функционировала вполне прилично. Германия продолжала развивать энергичную торговлю с Китаем, пока китайцы не научились делать более качественные машины, станки и инструменты по более низким ценам. Франция строит атомные электростанции по всему миру для стран, правительства которых шокированы упадком России под руководством пожизненного президента Владимира Путина и крахом Саудовской монархии. А Великобритания остается мировым лидером в производстве сложных технологий слежения. Однако в целом Европа более половины десятилетия пребывала в состоянии рецессии, государственные долги остаются огромными, а экономический рост и технологический прогресс происходят где угодно, но только не здесь. Возврат к национальным валютам спровоцировал судебные разбирательства по поводу переоценки договоров и активов, многие компании обанкротились.

Вопреки самым мрачным прогнозам и ожиданиям, война в Европу не вернулась – по крайней мере, в сравнительно благополучные в экономическом плане северные страны. Но Балканы снова втянулись в вооруженный конфликт, развязанный ультранационалистическим правительством в Белграде, которое пришло к власти и вернуло Косово под свой контроль после того, как Сербию не приняли в Евросоюз. Страны Восточного Средиземноморья сражаются друг с другом за доступ к морским месторождениям газа (хотя некоторые циники отметили, что дискуссии в НАТО стали протекать намного более гладко после того, как Турция аннексировала греческую часть Кипра). В Ирландии, Португалии, Испании и Греции, где разразился правительственный кризис после того, как эти страны погрузились в рецессию, властям пришлось резко сократить социальные расходы, а кривая безработицы взметнулась вверх. Общенациональные забастовки, мятежи и лавинообразный рост организованной преступности превратили власти и государственное управление в фикцию. В Венгрии и ряде стран прокатилась волна погромов против румын, цыган и других национальных меньшинств. Эмиграция из государств, расположенных на периферии Европы, в Тихоокеанский регион быстро растет, так что Пекин и Сеул подумывают о введении квот на европейских «гастарбайтеров».

Даже на стабильном Севере низкие темпы роста и строгая экономия во всем вынудили правительства пойти на ряд непопулярных мер. Национализм, популизм и ксенофобия расцвели пышным цветом. После того как из-за потоков мигрантов из неспокойных стран Северной Африки и Ближнего Востока аннулировали Шенгенский договор, по всей Европе восстановлены границы. Богатые европейцы теперь отправляют своих детей в элитные школы-пансионы в Китае и Индии.

В этих условиях политика в области безопасности и обороны зиждится на трех китах: разведка, полицейские операции и пограничный контроль. Европейские правительства уже прибегли к массированным инвестициям в эти аспекты безопасности после терактов 11 сентября и соответственно пренебрегали расходами на оборону и современные вооружения. Через 10 лет экономический кризис, быстрорастущие цены на новые технологии и близорукая политика решительно изменили приоритеты расходной части госбюджетов с внешней безопасности на внутреннюю. Теперь повсюду установлены камеры наружного наблюдения, и почти у всех европейцев имеются вмонтированные чипы электронной идентификации. Но это невысокая цена за спокойствие и тот факт, что с 2005 г. в Европе не было ни одного крупного теракта. Боязливое и все более пожилое население европейских стран ожидает от правительств гарантий полной безопасности, а правительства крайне внимательно относятся к пожеланиям своих избирателей, проводя опросы общественного мнения каждую неделю.

И все же это не «1984». Взрывной рост личных контактов в социальных сетях обернулся расцветом местных гражданских инициатив и альтернативных моделей организации жизни.

Все это привело к появлению в 2016 г. трех процветающих европейских организаций: Европейского комитета по разведке, Агентства пограничной безопасности (усиленной разновидности организации-предшественницы Frontex), а также Европейского военизированного полицейского корпуса. У последнего на вооружении находятся мощные беспилотные летательные аппараты с ударными возможностями. Некоторые искушенные политические обозреватели утверждают: вопреки мнению Ангелы Меркель, это доказывает, что ЕС остается на плаву во время затяжного кризиса. В конце концов, даже Пекин и Вашингтон хвалят европейцев за впечатляющие методы борьбы с кибератаками, нелегальной миграцией, контрабандой оружия и наркотиков. И, конечно, стабильность – ключ к восстановлению мирового порядка. Ведь свободе грош цена, если люди не чувствуют себя в безопасности!

Удивительно полезной структурой в этих обстоятельствах оказывается НАТО. Конечно, американцы лишь формально состоят в альянсе. Им казалось, что это менее оскорбительно, чем выход из организации, которую один из членов Палаты представителей США охарактеризовал как «свору никчемных халявщиков». В любом случае американцы поглощены собственными проблемами пограничного контроля, а также вынуждены зорко следить за растущим напряжением в Южной Азии и Южно-Китайском море. Нападений на территорию Европы не предвидится. Россия слишком слаба, чтобы угрожать ЕС перекрытием вентилей на газопроводах, а кланы Путина и Прохорова благодарны за сохранение стабильных и легальных источников доходов. Структуры командования НАТО и процессы формирования войск во многом помогли преодолеть кризис в Европе и послужили образцом для укрепления пограничных и внутренних служб безопасности.

Напротив, атлантизм не очень хорошо себя зарекомендовал – на самом деле некоторые европейцы (и многие американцы) утверждают, что сам термин изжил себя. Распад еврозоны вызвал эффект домино в американской экономике, поскольку финансовые рынки и транснациональные компании остро реагируют на состояние европейской экономики. Положение дел усугубилось, когда европейские корпорации, попавшие в затруднительное положение, закрыли предприятия в Соединенных Штатах, а Конгресс проголосовал за ограничение торговых связей с Европой. В ООН, а также в международных финансовых и торговых организациях (Всемирный банк, МВФ и ВТО) американцы и европейцы вынуждены поступиться некоторыми полномочиями и правами при голосовании и считаться с мнением полдюжины уверенных в себе быстроразвивающихся стран.

В «Большой двадцатке» растущая группа незападных правительств, одержимых страстью наживы, все настойчивее требует, чтобы США и Европа признали «правила большой дороги», защищающие государственные предприятия и освобождающие их от любых условностей, связанных с внутренним управлением.

Единственная надежда, которая еще теплится у тех, кто борется с повсеместным упадком политиков в Вашингтоне и европейских столицах, связана с тем, что китайские и российские лидеры бизнеса, похоже, уже сыты по горло попытками правительства управлять экономикой, и им не терпится взять бразды правления в свои руки. В этом желании их полностью поддерживает немногочисленный, но решительно настроенный средний класс и шумная блогосфера. Однако западные политики не уверены, что эту надежду разделяет широкая общественность их стран, которую, похоже, волнует только собственное будущее.

Сценарий 2: Трансформация

«Способность Европы вести диалог с Китаем, Индией и США зависит от ее способности быть частью единого пространства – от айсбергов в Арктике до песчаных дюн Сахары и со Средиземным морем посередине. Это единственный способ избежать маргинализации и упадка и реалистичный сценарий, который позволит Европе иметь достаточный вес в геополитике будущего».
Доминик Стросс-Кан, 2004 г.

Европейский союз восстал из пепла экономического кризиса и превратил не только себя, но и соседние регионы в экономический и политический центр влияния, притягательность которого в 2022 г. выходит далеко за пределы его границ.

Конечно, следует признать, что решение создать подлинный финансово-экономический союз в 2014 г. и заложить основы для Соединенных Штатов Европы два года спустя было скорее актом отчаяния, нежели осознанным стратегическим выбором. Неплатежеспособность Греции и Португалии, кровавые мятежи в Италии и Испании и эмиграция большинства ирландцев в сочетании с безжалостной рыночной стихией и непреклонностью рейтинговых агентств убедили политиков и общественность, что лучше предпринять радикальные меры, чем продолжать балансировать на краю пропасти.

В 2014 г. последовательные шаги в направлении углубления интеграции наконец-то вылились в нынешние европейские договоры. В то же время была создана Комиссия для работы над Конституцией. Правда, она была окончательно принята лишь в 2021 г. после того, как две трети из 30 членов Евросоюза (к тому времени присоединились Исландия, Хорватия и Сербия) ратифицировали Договор о Конституции. Этому предшествовала яростная и затяжная полемика между северным и южным блоками. Первые (во главе с Германией) жаждали «союза стабильности», который был бы построен не по принципу федерализма, но в котором штрафные меры или санкции автоматически применялись бы к странам, посмевшим бросить вызов новым правилам строжайшей экономии. Вторые (во главе с премьер-министром Италии) требовали «союза роста», предусматривающего евробонды, Европейский центральный банк в роли кредитора последней инстанции и программы стимулирования всей европейской экономики.

В результате достигнутого компромисса немцы согласились с федерализмом как основополагающим принципом функционирования Европы, а также с созданием Европейского министерства финансов, европеизацией долга и инвестиционными пакетами для периферийных стран Союза, больше других пострадавших от кризиса. В обмен на это они добились отмены общей сельскохозяйственной политики (ОСП) и торжественного обещания всех глав правительств не проводить общенациональных референдумов по Конституции.

Этот пакет мер убедил рынки и рейтинговые агентства, что на этот раз европейцы настроены серьезно, и экономика пошла в рост благодаря структурным реформам и вновь обретенной уверенности. Полдюжины новых стран-членов быстро присоединились к зоне евро. Последней страной, весьма важной для Евросоюза, стала Великобритания. Лондон принял такое решение после того, как Конфедерация британской промышленности и Сити пригрозили перенести свои деловые операции в Польшу, которая первой вошла в зону евро.

Теперь Европой управляет Комиссия ЕС во главе с президентом, избираемым на прямых выборах. За ним стоит Европейский директорат, состоящий из Германии, Польши, Швеции и Великобритании (французы вошли в него несколькими годами позже, осуществив мучительные реформы, направленные на повышение конкурентоспособности). Европейцев по-прежнему раздражает самодовольство Германии, но представители 29 стран согласны с тем, что после наделения Берлина реальной силой и полномочиями немцы прекратили разглагольствовать о своем моральном превосходстве. В последние 10 лет большая часть Европы находится под управлением технократических правительств; процент неучаствующих в голосовании остается высоким, и гражданская активность находится на довольно низком уровне. Граждан, похоже, это не беспокоит. Они пережили ужас и панику, и теперь наслаждаются плодами вновь обретенного благополучия. Для них главное – гарантии безопасности.

К этому времени европейцы сумели преодолеть проблемы в экономике и наконец-то обратили внимание на другие вопросы. Бешеный темп технологических преобразований сделал их вооружение безнадежно устаревшим – по сравнению с Китаем или даже Соединенными Штатами оно подобно карманному калькулятору рядом с ультратонким гибким iPad’ом (дизайн которого разработал Ай Вэйвэй для компании Huawei Industries).

Однако это оказалось скрытым благословением, потому что ЕС смог начать с нуля. Пришлось отказаться от устаревших и отслуживших свое истребителей-бомбардировщиков, авианосцев и других «мастодонтов». Следующим шагом стала европейская унификация – для начала в сфере нематериальных ценностей, таких как стандарты, доктрины и образование; затем пришел черед создания единой европейской армии и стандартизации процессов принятия решений. Некоторые страны менее охотно вступали на этот путь, чем другие. Но англичане, французы и другие дали ясно понять, что «бесплатный сыр» в стиле НАТО отныне неприемлем: «Если не желаешь участвовать, тогда плати». Все были согласны с тем, что убедительная угроза или ранняя демонстрация силы могли бы предотвратить несколько затянувшихся и дорогостоящих военных кампаний; этот аргумент убедил даже немцев.

Лондон и Париж были вынуждены сохранить и модернизировать свой ядерный арсенал. Европейские силы обороны (ЕСО) имеют общее командование, генеральный штаб, военную доктрину, проводят совместные учения и подготовку военнослужащих, у них действующий штабной центр (в Великобритании), общие правила вступления в бой и не более 250 тыс. военнослужащих, находящихся в полной боевой готовности. У европейцев также единые ВВС, береговая и пограничная охрана.

Вместе с тем европейцы поступили мудро, направив значительную часть средств, выделенных оборонному ведомству, на достижение превосходства в сфере информации и знания. В частности, они уделили особое внимание средствам связи и разведки, а также наращиванию возможностей стратегического прогнозирования и анализа. Это хорошо сочетается с массированными инвестициями в контртеррористические и полицейские операции, сделанными в предыдущем десятилетии.

НАТО из практических соображений превращено в «дом европейской обороны», а за Соединенными Штатами зарезервирован постоянный гостевой номер (европейцы решили приспособить командные структуры и процессы альянса к своим потребностям, но на всякий случай поддерживать максимально возможное взаимодействие с американцами). США вполне удовлетворены новым разделением труда, которое позволяет им сосредоточиться на многочисленных горячих точках в Тихоокеанском регионе. У них нет ни желания, ни свободных средств для серьезного участия в урегулировании конфликтов на европейской периферии. Вашингтонские политики очень довольны тем, что Брюссель теперь готов при необходимости развертывать войска специального назначения вкупе с миротворческими и стабилизационными силами (при поддержке новой жандармерии ЕС). Вместе с тем в кулуарах они делают оговорку, что им будет легче решать трудные вопросы в Конгрессе, если Брюссель станет все же советоваться с ними перед тем, как предпринимать конкретные меры.

С точки зрения Америки значение имеет лишь тот факт, что Европейский союз обволакивает паутиной «мягкой силы» страны Восточной Европы и Северной Африки, декларируя при этом главную цель: «Сделать этот регион более стабильным, более демократичным и лучше управляемым путем повышения уровня общего благосостояния». Отказ от общей сельскохозяйственной политики позволил углубить соглашения о свободной торговле по всей Европе. Китайские и американские компании строят солнечные энергетические установки вдоль береговой линии южного Средиземноморья. Пересмотр программы «Эразм Мундус» позволил тысячам украинцев, россиян, египтян и представителям других стран обучаться в европейских бизнес-школах, а также на юридических факультетах и факультетах государственного управления. Они учатся тому, как функционируют либеральные демократии, приверженные принципам свободного рынка.

Как минимум полдюжины успешных развивающихся экономик в соседних регионах стучатся в двери ЕС. Первыми в очереди стоят израильтяне, которые утверждают, что Европе следует многому у них научиться. Турция отозвала заявку на присоединение к Евросоюзу на том основании, что ограничения суверенитета, которые предполагает членство, неприемлемы для гордого народа. Однако Анкара и Брюссель тесно сотрудничают в вопросе трансформации общего политического и экономического пространства, и турки участвуют в европейских военных маневрах и кампаниях.

Европейцам все еще непросто сохранять единодушие в области внешней политики, но теперь это не играет такой большой роли, поскольку периферия стала гораздо более стабильной и предсказуемой. Катастрофы, приключившиеся ранее в Сирии, Бахрейне и Ливане, балансирование Саудовской Аравии на краю пропасти и несколько суровых лет правления «Братьев-мусульман» в Египте, Турции и некоторых государствах Персидского залива привели к разочарованию тем, что Запад не был готов взять в руки вопросы безопасности региона, который представлял для него стратегический интерес. Европейцы и американцы признали, что их вмешательство в прошлом не всегда приводило к желаемым результатам. И теперь они без лишней шумихи ведут переговоры с несколькими дружественными им странами региона о том, как снизить социально-политическую температуру на Ближнем Востоке.

ООН и другие международные организации все еще существуют, хотя урегулированием споров и обеспечением необходимого уровня безопасности занимаются преимущественно региональные альянсы. Однако Вашингтону трудно убедить их (или еврократов) начать обсуждение волнующих его вопросов, таких как изменение климата, соперничество за природные ресурсы и укрепление хрупкой китайской экономики, и ему требуется сильный партнер и единомышленник для их решения. Похоже, что Европа наконец-то разобралась со своими соседями, но пока еще не готова брать на себя ответственность за положение дел в других стратегически важных регионах или за решение вопросов общемирового значения.

Сценарий 3: «Избирательное сродство»

«Сейчас не время для стратегических маневров – нам бы с кризисом разобраться».
Высокопоставленные немецкие дипломаты, 2012 г.
К радости многих европейцев, самые мрачные прогнозы об упадке и распаде ЕС после финансового кризиса не сбылись, как не сбылись и радужные предсказания некоторых американских евро-оптимистов. Фактически Европа 2022 г. сохранила много общих черт с Европой 2012 года. Вместе с тем европейцы явственно осознали, что так больше продолжаться не может.

Несмотря на отчаянные меры в начале 2012 г., дефолт Греции предотвратить не удалось. Длительные конвульсии греческой экономики имели один положительный эффект: шокировав европейцев, они подтолкнули их к более решительным действиям. Компромисс, который спас остальную часть еврозоны в 2013 г., представлял собой лоскутное одеяло из мер жесткой экономии и стимулирования экономического роста. К компромиссу удалось прийти в предрассветные часы брюссельского саммита, посвященного проблеме выхода из кризиса, когда итальянский премьер-министр сказал напуганному канцлеру Германии: «Сила – это еще не все; нужно иметь моральное право».

Так была спасена еврозона (за исключением одного члена), и Евросоюз не распался; ему даже удалось принять в свои ряды Хорватию вскоре после выхода британцев. Но на этом процесс расширения, равно как и дальнейшие интеграционные усилия, закончились, и Союз по формуле 9+17 уже не менялся до конца десятилетия, пребывая в состоянии шаткого равновесия и в поисках оптимального баланса между федеральными и межгосударственными элементами. Длительной рецессии избежали, но среднегодовые темпы роста оставались низкими, а некоторые европейские правительства продолжали бороться с бременем долгов.

Неравенство в доходах увеличивалось. Это оказывало давление на социальные модели в разных странах и оставляло мало места для маневра избранным политикам, которым приходилось отвечать на вызовы, брошенные популистами. Наверное, главным сюрпризом десятилетия стало «пике» немецкой экономики. Падение началось после того, как в Китае, крупнейшем экспортном рынке Германии, а также крупнейшем кредиторе Соединенных Штатов, начался экономический спад, вызванный экономическими неурядицами в США и затянувшейся внутренней борьбой за лидерство.

Дипломаты и журналисты в Брюсселе и европейских столицах отчаялись понять стратегию действий Европы и объяснить ее. «Когда кажется, что все получится, ничего не получается, а когда кажется, что ничего не получится, все получается», – писал один из них в полном смятении. «Европа многополярна», – заметил другой.

Корреспондент, специализировавшийся в области немецкой литературы в Гуманитарном колледже Среднего Запада, писал своему редактору: «Это похоже на героев романа Гёте “Избирательное сродство“: в чем-то они сходятся во мнении, в других вопросах расходятся, а затем создают новые союзы и конфигурации. В романе было четыре личности, и они запутались в своих отношениях. А как быть, когда их не четыре, а 26?».

Четче проступили некоторые контуры взаимного согласия и несогласия. Наиболее стойким оказался раскол между Севером, настаивающим на экономии, и менее ортодоксальным в экономическом плане Югом. Правительства еврозоны в первую очередь согласовывали финансово-экономическую политику друг с другом, оставляя страны, не входящие в зону евро (которые так и не смогли выработать общую платформу), справляться с неурядицами в меру своих способностей. И если лишь немногие государства (прежде всего Франция, к которой иногда присоединялась Великобритания) готовы были участвовать в ограниченных военных интервенциях на южной периферии Средиземноморья, большинство смогло договориться о проведении более действенных полицейских операций на границах и морских транспортных коридорах.

Но в целом первая половина десятилетия ознаменовалась преобладанием односторонней политики силы над интеграционными процессами: странам-членам редко удавалось устоять перед искушением – они добивались краткосрочных выгод для себя и вели тактические игры, предпочитая их общему благу Европы или более масштабным стратегическим целям. Государства, имевшие больше возможностей для развертывания войск, получали больше краткосрочных преимуществ, тогда как менее сильные упускали свою выгоду. Что касается европейских институтов, то Комиссия и Парламент постепенно утрачивали первоначальную роль. Совет выступал посредником в поиске консенсуса в чрезвычайных обстоятельствах, когда члены ЕС понимали важность выработки общей позиции. Тем временем Европейский суд и Суд по правам человека буквально утонули в потоке непрерывных исков правительств, которые те возбуждали друг против друга, а также жалоб от компаний, НПО и частных лиц, отчаянно нуждавшихся в руководящих указаниях, которые позволили бы им лучше ориентироваться в юридическом лабиринте.

Некоторые страны, понимая, что Европа терпит бедствие, попытались предложить прагматичные способы возвращения к согласованным коллективным действиям путем формирования «авангардных» или «стержневых» групп. Из-за постоянной угрозы наложения вето некоторыми государствами зачастую приходилось прибегать к прагматичным межгосударственным соглашениям по конкретным вопросам, выходящим за рамки европейских договоров. Избирательное регулирование и гармонизация фискальных мер оказывались столь же действенными, как и избирательное сотрудничество между уголовным розыском и полицией разных стран. Однако общая политика ЕС в области безопасности и обороны развалилась, к ужасу Вашингтона, который умолял европейцев углублять сотрудничество и даже составил подробные предложения по поводу того, как объединить имеющиеся силы, ресурсы и войска.

Все действия по урегулированию конфликтных ситуаций в соседних регионах предпринимались европейцами исключительно в рамках НАТО, которую один отчаявшийся европейский министр обороны описал как «ящик для инструментов, в котором есть много гвоздей, имеется несколько кривых отверток, но нет молотка».

Принципы взаимодействия с американскими войсками де-факто под вопросом, поскольку Конгресс ясно дал понять, что в следующий раз европейцам придется самостоятельно разбираться с кризисами, подобными ливийскому («Если только не произойдет нечто совершенно ужасное», – добавил представитель Белого дома с тяжелым вздохом). Перед лицом катастроф в Сирии и Ливане примерно дюжина стран ЕС объединилась для проведения ограниченных миротворческих операций и оказания гуманитарной помощи. Но постепенно стало понятно, что европейские войска не способны наладить взаимодействие даже друг с другом.

Единственное преимущество, если можно так выразиться, заключалось в том, что были уничтожены остатки ханжеского самодовольства и благодушия, сформировавшиеся в годы, когда европейцы испытывали эйфорию от того, что начали создавать самую мощную в мире экономическую структуру. Наиболее трезвые стратеги и политики, а также широкая общественность начали обсуждать принципы европейской солидарности и общей ответственности. Наконец-то они в полной мере осознали, что отсутствие внутреннего единства чревато возвратом к разрозненным и обособленным рынкам и что Европа быстро теряет вес на мировой арене.

Кроме того, неспособность экспортировать стабильность, общие правила игры и благополучие в страны, расположенные на периферии, означала, что в отсутствии других доминирующих игроков эта периферия становится источником многочисленных рисков. Некоторые отмечали, что усиление нелиберальных держав, предсказанное в конце 2000-х гг., оказалось эфемерной угрозой, поскольку мировой хаос обнажил внутреннюю уязвимость России и даже Китая, тогда как Соединенные Штаты и Европа продемонстрировали некоторые признаки устойчивости и приспособляемости.

Конечно, пришло понимание того, что единственный для Европы путь в новом тысячелетии – это интеграция, позволяющая ей установить либеральный порядок внутри европейского пространства и экспортировать его в другие страны. Немного переиначив знаменитый афоризм Черчилля по поводу демократии, один брюссельский стратег заявил, что интеграция – наименьшее из всех зол, тем более после того, как нежизнеспособность всех других моделей была установлена экспериментально. Прагматики склонны соглашаться с этой точкой зрения, с горечью понимая, что десятилетие уже упущено и перегруппировка сил теперь дастся гораздо большей кровью. Они по-прежнему обеспокоены нестабильностью, риском раскачивания общей лодки и зависимостью от выбранного пути, и с сожалением сознают, что после начала кризиса им пришлось умерить амбиции и пересмотреть определение успеха. Перестройка Европы и трансатлантических отношений неизбежна, но этот процесс будет нелегким.

Три сценария: выводы

Конечно, эти варианты будущего умозрительны и порой напоминают карикатуру (это сделано умышленно). Второй сценарий («Трансформация») представляется наименее вероятным с точки зрения сегодняшних реалий. Третий сценарий («Избирательное сродство») лучше других соответствует нынешнему опыту Европы и сулит ей умеренно счастливый исход, тогда как в первом сценарии («Крепость») описывается наихудшее развитие событий. Вместе с тем, все три сценария возможны. Во всех трех присутствуют нежелательные элементы, риски, преимущества и шансы для США и Европы, описывается мир, формируемый экономической интеграцией и взаимозависимостью, наделением отдельной личности правами и возможностями и размыванием государственной власти. Жесткая сила и традиционные угрозы по-прежнему актуальны, но главный аспект силы – это способность решать общие проблемы и добиваться общего блага. В частности, политика в сфере безопасности должна сосредоточиться на общих рисках и совместном управлении этими рисками. Пока НАТО не может похвастать такими навыками.

Все это предполагает несколько общих рекомендаций, касающихся организации (или даже обновления) трансатлантических взаимоотношений – притом что обе стороны какое-то время сосредоточат внимание на борьбе с внутренними экономическими и социально-политическими неурядицами:

Акцент на «внутригосударственном строительстве». Это в большей степени относится не к экономике, а к реформированию институтов, политических процессов, и восстановлению доверия со стороны широкой общественности.

Распад Европы (первый сценарий) был бы катастрофой и для ее друзей и партнеров, включая Соединенные Штаты. Но какой уровень интеграции можно считать достаточным? В третьем сценарии показаны издержки латания дыр путем создания лоскутного одеяла. Переменная геометрия неизбежно ведет к неопределенному будущему. Похоже, пришло время для более высокого уровня финансово-налоговой стандартизации и отчетности с частичным объединением долговых обязательств.

Глубокая (и необратимая) трансатлантическая экономическая интеграция стала системным риском, который неадекватно оценивается такими дипломатическими форумами, как «Большая восьмерка». Европе и США следует разработать действенные и постоянные рабочие форматы (и/или возродить имеющиеся концепции, такие как Трансатлантический экономической совет и зону свободной торговли) для углубления сотрудничества в области экономики.

В вопросах безопасности и обороны Европе и Соединенным Штатам следует согласиться с географическим разделением труда в альянсе. США сохраняют кровную заинтересованность в таких регионах, как Северное Средиземноморье и Ближний Восток. Но Европа, которая расширяет торговлю с Китаем и Индией, а также дальневосточными странами, должна быть не меньше заинтересована в том, чтобы Америка оставалась стабилизирующим фактором в Тихоокеанском регионе.

Согласиться с растущей значимостью региональных альянсов в сфере безопасности и всячески укреплять их, призывая в то же время к большей прозрачности, открытости и уважению общих правил.
Делиться оценками угроз и рисков, обсуждать приоритеты и различные варианты реагирования на события в мире, создавать международные организации, занимающиеся сценарным прогнозированием дальнейшего развития ситуации, и согласиться с тем, что разногласия в оценке рисков законны, и их можно преодолевать.

Следуя этим общим руководящим принципам, нам предстоит проделать большой путь для восстановления взаимного доверия, которое является необходимой предпосылкой для солидарных действий в рамках альянса и способности последнего добиться установления нового либерального мирового порядка.


Констанца Штельценмюллер – ведущий научный сотрудник Германского фонда Маршалла (ГФМ) в США

"Россия в глобальной политике"